-Вчера по руке проехался нечаянно. Рубанком, - показывал он Виктору забинтованную кисть. -Кожу содрал. Так горело, так горело... думал, как бы заражение крови не заработать. Или, чего доброго, столбняк. Лезвие немного проржавело, я давно еще в медицинской энциклопедии читал, что от этого столбняк случается. Посмотри, красноты уже вроде как нет? А от этого - он опасливо кивал на фрезерный станок, - как ты думаешь, может быть?
Виктор брезгливо морщился, но терпеливо отвечал:
-Не может. Во время вращения нож очищается о дерево.
-Значит, не может, - облегченно вздыхал Саня и садился на табурет, предусмотрительно проверяя его рукою на шаткость. -Вот я думаю, - в чем смысл нашего труда? Нам тут твердят - родина, родина... А ведь никто никогда не узнает, что мы на родину вкалывали. Мы невидимки, Линдберг. На воле кто-то пользуется плодами нашей работы, и не знает, что авторство принадлежит нам. Да если бы и узнал - что толку? Пойми, мы ведь интеллигентные люди, не приученные к этим варварским условиям, а здесь никто ни на что не смотрит. Мы для них быдло. Нас много. Надоело, Линдберг. Раньше дни считал до освобождения, а теперь и считать бросил. Так время только медленнее тянется. И подумай, какая штука: если бы время это хотя бы можно было провести с пользой для ума, для духовного, так сказать, развития. Читать, заниматься умственным трудом, проблемами мировой философии. Делать научные открытия. А кем мы отсюда выйдем? Если выйдем, конечно.
-Столярами-недоучками, - задорно смеялся Виктор.
-Какой смысл? Не знаю, не знаю... И все здесь какое-то ненастоящее. Люди, их отношение друг к другу... Озверевшие же люди. Вот у многих - любовь, как это тут называются. А потом освобождаются и не вспоминают о своих пассиях. И дружба - ненастоящая. Химия какая-то. Вот твоя, к примеру, эта... Зотова.
Горлин помедлил и посмотрел на опущенные ресницы Виктора.
-Зотова, да... Очень скоро подыскала тебе замену. С тех пор, как тебя на лесоповал погнали... а потом еще и это - он указал на криво поставленную больную ногу Виктора. -Обидно это все, понимаешь. Но перед тем успела-таки напакостить. На ни в чем не повинного человека с бритвой бросилась.
-Ты это о чем?
-Придет время - узнаешь. Не стану больше сплетничать. И на воле не святые живут, а здесь самая мерзость человеческая наружу выпирает. Ме-ерзость.
Виктор выдержал паузу и растер ладонью колено.
-Что бы ни было, я уже разучился чему-либо удивляться. Я ничего и ни от кого не жду. Я ответственен только за собственные поступки.
В тот день они остались в мастерской только вдвоем; Горлин был необычайно молчалив, решителен и бледен. Он словно объявил войну всем цеховым инструментам, швырял их куда ни попадя и с особой ненавистью пинал утонувшее в ворохе стружки сверло, на которое вечно натыкались. Виктор сидел у окна и ошкуривал светлую сосновую доску, окруженный солнечным роем древесной пыли. Он слегка встрепенулся, когда Горлин вдруг включил фрезерный станок.
-Чего тебе он понадобился? Ты же на нем не умеешь почти... Оставь! Что ты?
Горлин взял с верстака крупную щепу и с минуту смотрел на оглушительно жужжащее лезвие. Затем медленно повел прямо на него руку с зажатым в ней куском дерева. Когда нож разметал во все стороны опилки, Виктор понял, вскочил, но нога снова пошла куда-то вбок, и он не успел подбежать и остановить станок. Горлин стоял белый, как полотно. На его руке недоставало двух пальцев. Крови на аккуратных культях совсем не было, лишь по столешнице фрезы был раскидан какой-то фарш. Только когда «ботаник» опустил руку вниз, она набрякла темным, и кровь обильно закапала на пол. Отчаянно озираясь в поисках хоть какого-то подобия бинта, Виктор, наконец, зажал ему рану ладонью.
-Видишь вот, - просипел Горлин голубыми губами. -Теперь непременно дадут инвалидность.
-Оп! - присвистнул показавшийся на пороге дневальный. - У нас производственная травма? А-а, Горлин! Только не пой мне про то, что ты это случайно. Намедни даже во дворе было слышно, как ты у Линдберга о фрезе выпытывал. Вот тунеядец и попался.
-Да сделайте же что-нибудь! - крикнул Виктор. - Позовите фельдшера!
-Я сначала доложу начальству, - задумчиво произнес дневальный.