-Если бы не ты и твое начальство, ничего бы не произошло, - Виктор уже не мог остановиться. -Создайте нам человеческие условия жизни вместо того, чтобы использовать нас как скотину для подневольного труда!
Охранник слегка приоткрыл рот от удивления, опечаленно покачал головой и в молчании оставил мастерскую.
...Александр Горлин, осужденный по пятьдесят восьмой статье на десять лет лагерей, был обвинен в саморубстве и саботаже и приговорен к трем годам лишения свободы сверх первоначального срока. Виктору Линдбергу за новое оскорбление должностных лиц дали пятнадцать суток штрафного изолятора - как это проще именовали сами заключенные - карцера. Виктор, казалось, уже не был ни удивлен, ни огорчен этим известием, так как привык ожидать всего, чего угодно, но сердце предательски дрогнуло, когда ему приказали раздеться. Стоял октябрь - самое его начало, когда дни порой все еще баловали остаточным теплом, а после захода солнца случались заморозки. Утром вчерашние лужи затягивало хрустким льдом, и узники любили бить его ногами в задорном остервенении, и тогда он разлетался в мелкую стеклистую пыль.
Виктор знал, что после второй провинности церемониться с ним никто не станет. Все проявленное им в работе усердие было, по выражению коменданта, сведено к нулю «зловредной строптивостью», сбивающей его с пути исправления. Но сейчас Виктор все-таки не мог понять, каким образом заведомое переохлаждение организма сможет вновь его на этот путь наставить.
В холодный карцер с цементным полом его ввели без рубашки и босиком. Виктор попытался устроиться в углу в позе, сберегающей тепло - на корточках, поджав колени к подбородку, но ему не позволили:
-Встать немедленно. Руки вверх, лицом к стене. Не оборачиваться.
-Расстреливать будете? - неожиданно для себя рассмеялся он. - Неуклюже у вас как-то все. Нелогично.
Он получил прикладом по больной ноге. Смолчал - только задышал тяжело, а на лбу выступила испарина. Его оставили одного - прильнув к стене, он услышал натужный, ржавый лязг дверных петель. Через полчаса в вынужденной позе натянутое, как струна, тело начало наливаться болью. «Зачем же сразу убивать? - думал он, переводя дыхание. -Они же милостивы, они прежде дадут возможность сделаться достойным гражданином... Осознать, так сказать... сколько же стоять так? Может, никто уже не смотрит? Нет, за дверью еще есть кто-то... шевелится. Нельзя... сесть нельзя. Ничего, не упаду, нельзя падать, а то обрадуются и начнут все сначала».
Через два часа от двери, наконец, отвалились - он чувствовал это, как чуткая напряженная гончая, следящая за перемещением дичи. Сполз вниз, отдышался, спрятал лицо в ладонях. А может, и к лучшему все. Холодно. До чего же холодно! Если войдут и увидят, что он трясется, как заяц, - то-то будет смеху. Еще пара суток в этом сарае, и его вынесут уже мертвым. Все закончится. Как это приятно, наверное -небытие. Отец говаривал:
-Умрешь, и тебя не будет.
-Как это - не будет? - ужасался пятилетний Витя Линдберг.
-Так - ничего не будет. Был - и нету.
-А потом что?
-А ничего потом. Пусто. Мрак.
-Не хочу мрак. Не хочу пусто! Ма-ма-а! - он сердито топал ногой и несся к Ольге, обхватывал ее узкие, шелком задрапированные колени.
-Не слушай его. Он пьян. Нет никакого мрака. Свет только. И ангелы понесут душеньку прямо к Боженьке, тихо так, ласково. Там хорошо. Там даже ни у кого ничего не болит. Отец лжет. Смеется. А ты не думай о таком, Витенька. Впереди еще мно-ого времени. Целая жизнь. А теперь спать. Христос с тобой.
Виктор потерял сознание.
Очнулся, когда, видимо, уже наступило утро. Окон в камере не было, но луч, тянущийся из-под двери, был уже другого цвета - не желтый электрический, а синеватый. Виктора уже не била дрожь, он лежал навзничь на цементном полу, и ему казалось, что живы только его глаза. Надо попытаться встать. Надо двигаться, иначе... Горло перехватило. Так часто случалось промозглыми рассветами - здесь редко у кого не было хронического ларингита.
Виктор попробовал откашляться и не смог. В боку закололо. Ему было одновременно и холодно, и жарко. Он пошевелился: рядом что-то зазвенело - алюминиевая миска с баландой. Значит, в камеру входили. Есть больше не хотелось. Виктор оттолкнул от себя миску. Остывший суп расплескался по полу.
Так проходили часы, а может быть, даже дни - счет времени давно прервался, остались только вязкие сумерки бреда, в который он проваливался с головой, как в мокрую вату, искал в них кого-то и все никак не мог найти. От жара во рту пересохло, ему казалось, что он зовет кого-то, но из гортани вырывался только натужный хрип. Он видел перед собой почерневшее от шторма ледяное море, входил в него, преодолевая сопротивление волн, чтобы напиться хотя бы соленой воды... делал глоток, но вода была сухая. Наконец, он начинал понимать, кто виновен во всех его мытарствах - она, словно ундина, сидела на морском рифе, ослепительно юная, и смеялась над ним. Он знал, что до нее не добраться, знал, что кошмар придет к концу, если дотянуться до ее нежнейшего, беленького горла - и придушить. Проклята будь, навеки проклята за то, что ты сделала со мной. Ненавижу тебя, ненавижу. Господи, как же ты нужна мне! Как глоток воздуха, как свет неизбывный - Галина! Галина.