«Уважаемая Ольга Николаевна! Приношу миллион извинений за невольное беспокойство, но обстоятельства вынуждают меня просить вас серьезно поговорить с Вашей дочерью по поводу ее фривольного поведения. Уверяю Вас, что я не давал ей для него ни малейшего повода. Мне бы ни в коем разе не хотелось подрывать ни ее, ни тем более своей репутации, так как я в скором времени намерен связать себя узами брака с весьма достойной молодой особой, чье имя позволю себе не разглашать. Ко всему прочему, вся эта нелепейшая история приобретает скандальный привкус из-за известных событий, случившихся с Вашим супругом. Все вышеназванное вызывает мое обоснованное беспокойство.
Примите уверения в моем искреннем уважении,
Иосиф Церетели».
-И все-таки он сделал это красиво... - пролепетала, заикаясь, ошеломленная Лиля.
«Моя жизнь кончена», - думала Ольга Линдберг, идя, наконец, на свидание с мужем в Ортачальскую тюрьму. До суда, который назначили на февраль, оставалось всего несколько дней, и исход его уже был предсказуем не в пользу заключенного. Обвинение в организации контрреволюционного подполья звучало чересчур громко и, несмотря на то, что было грубо состряпано, могло быть принято на веру обывателями. Ольга догадывалась, что «сверху» поступил приказ провести показательный процесс над белогвардейским генералом, и всех ее прошений о помиловании, скорее всего, так никто и не прочитал.
Между тем в семье, которая осталась без кормильца, уже не хватало средств даже на самое необходимое. Правда, дом все еще был полон красивыми и бесполезными вещицами, которые Ольга продавала, стыдливо демонстрируя соседям, и на вырученное собирала для Линдберга передачи. Топить было почти не на что, а зима 1932-го года выдалась не по-тифлисски беспощадной. По городу, лежащему в низине, гуляли ветра, еще ниже прибивая к земле мутное небо, колыхали грязную реку в каменном русле, оголяли платаны над нею и белую кость домов. Тифлис, казалось, пребывал в дурном предчувствии.
В тот день Виктор сопровождал мать, хоть к Сергею Александровичу его все равно не допускали. Он шел рядом с ней и молчал, сосредоточив взгляд на ее руке в лайковой перчатке - Ольга в последнее время не выходила на улицу без перчаток. Сын знал, что она прячет в них постаревшие руки пианистки, и от этого делалось так по-детски больно, как будто стремительно съеживалось и отдалялось на вечный покой это самое детство. Мать была его кумиром. Причин тому было много, и, будучи еще мальчиком, он часто задавался вопросом, за что он так любит ее. И перечислял про себя - за то, что она благословляет его перед сном, за то, что все говорят ему, какая она замечательная красавица, за то, что когда она играет на фортепиано, у него в груди растет большой щекотливый шар, и хочется подойти поближе и тайком поцеловать ее... но понимал - нет, человеческий язык еще не нашел этому определения, и поэтому множественные почему и за что остаются в этом мире без ответа. Они с Лилей еще в нежнейшем возрасте негласно «поделили» родителей. Он выбрал мать, а сестра - Сергея Александровича. Он нередко думал, что она вся пошла в него - хоть и девица из дворянской семьи, но с простецкими манерами, слишком огневая и бесшабашная для Ольгиной дочери. Виктор же был сама сдержанность.
...Они ожидали во дворе, на морозе, более часа - было сказано, что Линдберга препроводят в зал суда через зарешеченную галерею, но его все не приводили, а мимо то и дело проносились какие-то военные и хмурые штатские. В конце концов он появился - в наручниках и мертвенно белый от долгого заточения. И в этот миг раздалось - откуда-то со стороны ворот - Папка! - и Виктор бросился было к Лиле, которая бежала к отцу простоволосая, в расстегнутом пальто, - удержать - но она пихнула его кулаком в грудь и прорвалась-таки к Линдбергу; сопротивляясь толчкам конвоира в плечо, он остановился. Лиля целовала отца через прутья решетки, перебирая их мраморными от холода пальцами, а он улыбался так беззаботно, как будто снова сидел в своем кабинете в летнем мареве дня, а с улицы неслось протяжное завывание молочника.
После этого случая Ольге больше не давали свиданий и не принимали передач. Она оставляла их несколько раз для Бориса Михайловича - прежнего соседа Линдберга по камере, тоже политического, о котором знала, что он голодает, а его мать - аккуратная, вечно заплаканная старушка, почти не навещает сына, так как не имеет денег на его пропитание и этого стыдится.