...Почему-то за закрытыми веками светло, вдохнуть до конца не получается - больно, да и на грудь что-то давит. Не холодно, а даже слишком горячо, тело превратилось в горящую головешку, жар скоро и вовсе испепелит его. Мыслей нет... сознание плывет над какими-то неведомыми, пустынными мирами, и кажется, вот-вот оборвется последнее ощущение, последняя связь с реальностью. Он чувствовал чьи-то осторожные прикосновения - и они успокаивали его, это была она - непостижимым, мистическим образом оказавшаяся рядом с ним, чтобы спасти его. Не было сил поймать эту маленькую руку, уловить на миг волшебство, но она то ложилась ему на лоб, восхитительно-прохладная, то ее пальцы сплетались с его, и дышать становилось несравнимо легче.
...Ариадна Вайс в изнеможении опустилась на стул в приемном покое лагерного лазарета. После нескольких бессонных ночей у постели Виктора Линдберга, после опустошающей и физически, и морально борьбы за его жизнь она готова была разрыдаться от схлынувшего теперь напряжения. Кризис был уже позади, но она до сих пор содрогалась при воспоминании о коротком разговоре с главврачом:
*
-Заключенный Линдберг. Pneumonia cruposa.[57] Шансы очень малы, если вообще есть. Возьметесь?.. Что вы так странно смотрите на меня? Не выспались? Знаю, работы невпроворот. И еще этот ваш отъезд. Ну, как я понимаю, вам не до больного. Признаюсь, и мне тоже.
-Нет! - выкрикивает Ариадна и в отчаянии смотрит на него. - Я буду...
-Что будете, Ариадна Натановна?
-Лечить. - она отворачивается и закусывает губы. -Где он?
Ах, как долго длился этот путь по длинному, слабо подсвеченному коридору, как она сдерживала себя, чтобы не бежать, - что подумают люди? и все-таки не удалось... последние несколько метров до двери палаты она летела; летела, пока не рухнула на колени перед никелированной кроватью, не зарылась лицом в мокрые от пота простыни. Как искала она в заострившихся чертах умирающего человека намек на надежду, как однажды, когда ей показалось, что дыхание его уже перешло в агоническое, она начала молиться давно забытому где-то в закоулках детской памяти еврейскому Богу Ягве, раскачиваясь взад и вперед, словно ее отец в священный шабат... и как упрямо не хотела она в тот момент смотреть на больного, боясь увидеть его смерть. Но она миновала его и на этот раз.
А теперь доктор Вайс уже не нужна и тихо отползет в тень. Ведь она только хотела сделать что-нибудь для него. Вот и представился случай. Ей даже удалось выхлопотать для него отдельную палату. Жизнь бросила ей в объятия почти бездыханное тело, которое она так вожделела получить. Но это были объятия врача, а не женщины.
Она положила голову на стол, прямо под направленный свет больничного ночника. Задремать... нет, взглянуть еще раз...
Она встала и прокралась к двери, припала к ней ухом, в который раз боясь ничего не услышать, заглянула, улыбнулась ему, спящему, как мать своему младенцу, и стащила с себя белый халат. Час-другой до рассвета, а потом наступит утро, и уже не будет страшно. Большинство людей умирает ночью.
...Вокруг было бело и нежно, как будто первый снег затянул собой небо. Понемногу все вокруг обрело свои очертания, и Виктор понял, что видит над собой только белый потолок.
-Очнулись, Виктор Сергеевич. Наконец, очнулись...
Он медленно повернул голову. На лице у него, как и у всех тяжелобольных, не было никакого выражения, но Ариадна знала, что он не ожидал этой встречи. Она сама поражалась тому, что теперь ей не нужно было от Виктора никакого ответного чувства. Счастье заключалось уже в том, что он открыл глаза. А дальше - она знала - дальше все уже будет хорошо. Он медленно растянул губы в улыбке и попытался что-то сказать.
-Что? - растроганно пролепетала Ариадна и присела подле больного.
Виктор продолжал молча улыбаться и смотреть на нее. Он начинал понимать, чьи руки в бреду он принимал за Галины, и кому обязан... Было стыдно, безотчетно стыдно перед ней и за свое спасение, и за светлые северные цветы в мензурке на окне. Она неловко потупилась, заморгала, вскочила, заметалась по палате, схватила поильник, умело приподняла Виктора в постели.