-Выпейте. Чай. Настоящий. Я недавно вскипятила. Вы определенно идете на поправку, Виктор Сергеевич.
Он обхватил поильник вместе с ее рукой. Она с трудом удержалась от того, чтобы коснуться губами глубокой морщины на его лбу.
-Вот так... А теперь отдыхайте. Я зайду в вечерний обход.
Она привычно накинула себе на шею резиновую петлю фонендоскопа и уже толкнула дверь, как услышала хриплое:
-Арина!
-Что? - еще раз спросила она с той же нежностью. Он впервые не назвал ее вычурным паспортным именем.
-Хотя бы пять минут... останьтесь!
Она вернулась, встала над ним, вцепившись в свой фонендоскоп.
-Я не знаю, как... как мне благодарить вас, как вы...
Он хотел сказать что-то еще, но приступ кашля оборвал поток бессмысленного лепета. Она терпеливо подняла сползшее на пол одеяло и укрыла его. Нет, она не позволит себе снова чувствовать к этому человеку то же, что и раньше, снова мучиться. Но на этот раз она не могла отойти в тень. Его болезнь была слишком серьезной, и о данном самой себе обещании - никогда больше не видеться с ним - пришлось забыть. Она выполняла свой врачебный долг, в конце концов - клятва Гиппократа... А теперь он уже в ней не нуждается.
-Не простудитесь снова, Виктор Сергеевич. До свидания!
...Несколько дней спустя он уже начал понемногу вставать, а рухнувший было мир - обретать прежние реальные очертания. Его шатало от чудовищной слабости, и он не мог пройти и нескольких метров, не опираясь о что-нибудь, но было ясно, что он поправляется, и ему в очередной раз предстоит узнать, что случится с ним дальше.
Он медленно подошел к окну палаты. Сквозь замутненное стекло рисовался замечательный пейзаж притихшей северной осени, уже лишенной гомона птиц; за пределами лагерного периметра сочным багрянцем полыхал лес. Природа еще не была исполнена той предновогодней грусти, когда ранние сумерки поглощают день, но солнечный свет уже был приглушенным и потускневшим, словно женская красота на пороге увядания.
-Вам пока не следует вставать.
На пороге стояла Ариадна Вайс и странно улыбалась. Такая же улыбка была когда-то на лице Сергея Александровича Линдберга, когда его арестовывали во второй раз.
Виктор удивился, что она против обыкновения вошла без медицинского халата, без фонендоскопа, в пальто, застегнутом на все пуговицы.
-Здравствуйте, Ариадна Натановна. Простите, что я... перед вами в таком виде, - он потянулся к своему раскрытому вороту. -Вы с дороги, вероятно?
Она помолчала и сказала с решительной веселостью:
-В дорогу, Виктор Сергеевич. В дорогу!
Внезапно у него закружилась голова, и он схватился за подоконник.
-Обопритесь на меня. Да не бойтесь вы, я не упаду. Присядьте. Вот так.
Виктор откинулся на спинку кровати, стыдливо пытаясь унять одышку. Доктор Вайс смотрела на него с той же обреченной улыбкой.
-Полегче?
-Да...
-Я зашла проститься с вами, Виктор Сергеевич.
Он изумленно поднял брови и подавил возглас.
-Это было давнее решение, я лишь отложила отъезд из-за... было много больных, а медиков не хватало. Меня просили задержаться.
Она лгала, благородно лгала, чтобы он вдруг не почувствовал себя неловко.
- Почему?
Других слов у него не нашлось, но он знал теперь, что всегда будет помнить ее руки. Руки, спасшие ему жизнь.
-Это... долго рассказывать. Я подала прошение о новом назначении. Его удовлетворили. Перебираюсь в Краснодарский госпиталь.
Он стал говорить, что, возможно, там ей будет лучше, что условия несравнимо благоприятнее, что она уедет и забудет, к счастью, столь неприятную страницу в своей биографии, как Кунгур, но она только покачала головой.
-Нет, Виктор Сергеевич. Не забуду. Такое не забывают... Здесь было все - и хорошее и дурное. И люди, как на ладони... Вам же мне хочется сказать много теплых слов напоследок. Но вы это и так знаете. Так что не стану тратить время попусту.
Она хлопнула себя кулаком по коленке. Виктор подумал, что сегодня от нее уже не пахнет календулой. Она сидела рядом с ним, такая близкая и уже неизбежно чужая, ироничное послание судьбы с наружностью Галины.
Он осторожно коснулся ее шеи и прильнул к губам спекшимися, сухими губами. Поцелуй признательности, прощания - не более. Он почувствовал, как она напряглась и задрожала, и отстранился.
Раскрасневшаяся, она поправляла мягкие каштановые волосы, и только теперь Виктор увидел, что от виска до скулы у нее тянется розовый припудренный шрам.
-Откуда у вас это? Еще свежее... - почти прошептал он.
-Это мне на память о Кунгуре, - сказала она без малейшего сожаления в голосе, как будто речь шла о сувенире.