-Но как... - начал Виктор и осекся. В памяти всплыл давнишний разговор с Горлиным: «На ни в чем не повинного человека с бритвой бросилась». Так неужели это... Он прикрыл глаза рукой.
-У лагеря свои законы, Виктор Сергеевич. И выжить здесь возможно только тем, кто чтит их. Этого я от всей души желаю и вам.
Она поднялась, все еще продолжая улыбаться. За окном был закат, становилось все холоднее, но угасающие лучи солнца еще тянулись вдоль по деревянным половицам.
-Я не стану говорить дежурных фраз о том, что когда вы освободитесь, мы обязательно увидимся. Мы оба знаем, что этого не произойдет. Такого не бывает. Я лишь хочу пожелать вам... пожелать встретиться когда-нибудь с ней. И берегите себя, Виктор Сергеевич!
Он хотел было начать извиняться, благодарить, но не стал, ведь она и сама все понимала... и он просто поднял на нее глаза и ответил долгой, необычайно светлой, все еще мальчишеской улыбкой.
Конец II-ой книги
2001-2003
Книга III
На закате. Оттепель
Многие погибли, исчезли бесследно с лица земли. А мы с тобой чудом уцелели, хоть и повернулась наша судьба совсем другим углом. Но как бы то ни было - жизнь прожита. Мы - старики...
(Из письма Елены Линдберг к Галине Волонской. 1985 год)
Сибирские морозы ударили рано, и для заключенных начался новый этап борьбы за выживание, борьбы не только с голодом, но и холодом в этой сумеречной зоне наказания. И теперь Виктор во всей полноте ощущал собственную физическую немощь. Работать, как прежде, он уже не мог, а от выработки трудовой нормы зависела и норма суточного пайка. Недовыполнил - не будет хлеба. Раньше он был силен и вынослив, пока лагерь не наложил на него своего клейма. Теперь же у него постоянно кружилась голова, руки все чаще немели, казались чужими, а из-за постоянной одышки стало не под силу даже ошкуривать древесину. После того, как ему разрешили переписку, он много раз писал в Тифлис тетке и кузине, прося о помощи, но письма неизменно оставались без ответа. Все чаще приходило горькое осознание того, что они благополучно забыли о его существовании, поглощенные своими насущными проблемами, - несмотря на то, что все еще существовали на средства, выручаемые от продажи остатков имущества Линдбергов. А жить хотелось все сильнее. Многие люди, прошедшие через войну или тяжелый недуг, вдруг открывают в себе способность радоваться каждому дню; так и у Виктора резко обострились теперь все чувства восприятия окружающего мира, и даже само дыхание доставляло ему наслаждение. «Несправедливо, - думал он, - когда хочется уснуть и не проснуться, умереть не получается, а когда цепляешься за жизнь - она отвергает тебя, как обиженная любовница». Истинная причина отъезда доктора Вайс так и осталась для него загадкой. То ли месть Шуры Зотовой за его мимолетное внимание, то ли уязвленная гордость Ариадны - как бы то ни было - она исчезла навсегда из его жизни, этот недолгий и случайный ангел-хранитель. Впоследствии он не получит от нее ни одного письма и так и не узнает, что с нею стало. Но лиловый цвет - цвет ее театрального платья - и шлейф аромата календулы навсегда останутся напоминаниями о ней, как о неловком и неуместно возвышенном эпизоде из его лагерного существования.
Во сне ему больше не являлись грузинские пейзажи и Галина Волонская; он видел только еду, запах и вкус которой он явственно ощущал, а проснувшись, обнаруживал, что скрежещет зубами, дожевывая эфемерный ком воображаемой пищи. Голод притупил все остальные чувства, слущил всю кажущуюся теперь наносной скорлупу душевных бурь, и с ними даже хотелось немного поиграть, растравить воспоминания - напоследок - да, он знал, что напоследок. У него уже не осталось даже озлобления против тех, кто изувечил его некогда полное сил, молодое тело, - тех, находящихся по другую сторону эпохи и слившихся в единое, тупое и механическое существо, понукающее издыхающую тягловую скотину - Лагерь. Виктор чувствовал приближение неминуемой смерти. Она была везде, мир для него съежился и притих, а им самим все больше овладевало ощущение мистической меланхолии. Нет, конечно, он не верил в глупости вроде ангелов, о которых шептала ему когда-то мать, склоняясь над его детской кроватью. Это было необычное настроение изголодавшегося человека, готового воспарить от своей физической легкости; человека, которому почти все стало безразлично.
Он отчаялся получить помощь извне, а гордость его давно была растоптана. И тогда он решился написать Галине. У него для самого себя были два неоспоримых оправдания: первое - голод, а второе - право смертника на последнее желание. В данном случае оба они сходились к одному человеку. Он писал правду - ту, о которой она не знала раньше и не могла знать: если и случалось ему изредка упросить товарищей отписать в Тифлис, то, диктуя, он подбирал каждое слово, щадил ее. В нынешнем же письме не было ни единой нежности - только короткие, похожие на газетную сводку, предложения. В конце он сухо просил ее помочь - как просят о милостыне чужого человека, не слишком рассчитывая на милосердие.