Во второй раз Галина выходила замуж в черном. И хоть никто, даже Арам, не проронил ни слова, она знала, что осуждена вдвойне, - и за то, что не дождалась первого, и за то, что вступает в жизнь со вторым в трауре. Молчали и как-то сразу постаревшие ее родители - жались к стене, изо всех сил стараясь остаться незамеченными.
А теперь - забыться. Елочные шары из хрустких пергаментных гнезд, такие изящные и нежные - одно сжатие горсти - и останется легкий стеклянный прах. Еще верхушка - традиционная пятиконечная звезда. Только она все время падает - слишком тяжела.
В галерее - какая-то посторонняя возня, топот на ступеньках крыльца. Пойти, взглянуть?
-Галя, Галя! - ее свекровь, Нина Арменаковна, семенит в комнату, прижимая что-то к груди. -Там почтальон письмо тебе принес!
Галина неловко спускается со стула и опрокидывает его. Хорошо, что мимо коробки, - игрушки целы. Сейчас она возьмет себя в руки, и сердце перестанет клокотать. Довольно, давно пора уяснить себе, что приход почтальона больше ничего для нее не значит. Это, вероятно, кто-то из давно уехавших техникумских подруг, вроде той, что недавно вдруг взяла и написала ей из Ташкента.
...Галина сидела на полу, рядом с рыжим блестящим трюмо, обхватив руками голову. Ее глаза были светлы от слез и полны такой горечи, что она выглядела почти старухой. На коленях лежало письмо от Виктора Линдберга. Взгляд то и дело соскальзывал на его зябкие, убористые строки: «...тогда я несколько дней практически ничего не ел», «...кости срослись неровно, и это означало, что работать, как раньше, я уже не смогу», «...я прошу помочь мне, если это, конечно, возможно, - не в память о былых отношениях, но как человек просит человека, так как в теперешнем моем положении мне остается только умереть».
Оцепенение длилось недолго. Галина вскочила и заметалась по спальне. Рванула из шкафа стопку подаренных на свадьбу отрезов... их можно продать... еще у нее есть медальон матери, дутое сердце червонного золота, тяжелое, там на крышке алмазы... только надо будет вынуть из него детские волосы, это, кажется, ее братьев, умерших в младенчестве. Скорее, скорее! Что же делать?
На шум в комнату осторожно постучались. Галина выскочила на порог растрёпанная, с горящими щеками.
-Что вы так смотрите на меня? Он умирает, понимаете? Мой муж, бывший муж... Я предала его, это из-за меня теперь все... Умирает с голоду, там, в Сибири! А мы елочку наряжаем, хороводы будем водить. Господи, Господи, какой ад!
Она запрокинула голову и истерически расхохоталась. Свекровь поскорее ушла на кухню. Пошатываясь, Галина вернулась к себе, плеснула в лицо воды из граненого графина, уткнулась лбом в ажурную занавеску из хлопковых клубничек. Разум мутится... надо успокоиться, надо... Она повалилась на постель и несколько раз ударила кулаком по полированной спинке новой кровати. Незаметно она провалилась в тяжелый сон-забытье, который никогда не приносит успокоения.
Вечерело. Галина открыла глаза и поежилась от холода. Ультрамариновые сумерки на все еще жужжащей тифлисской улице, комната темна, в ней уже почти не осталось теней. Завтра наступит утро, которое еще беспощадней.
Она поднялась, превозмогая начинающуюся головную боль, которая, казалось, пульсировала во всем теле, и со скрипом отворила двери в гостиную. Золовки и Нина Арменаковна суетились над каким-то ящиком, водруженным на обеденный стол. Шуршала фольга и пахло чаем.
-На этом конверте есть адрес? - спросила свекровь.
-Чей? - опешила Галина.
-Того человека. Когда все будет готово, отошлем ему посылку. В лагерь.
Очень медленно к нему возвращались - хоть и частично - былые силы. Весна принесла ранний паводок на реке и оглушительный птичий гомон над Лагерем. Он старался максимально впитать в себя этот волнующее обновление, этот воздух надежды. В свободные часы он мастерил скворечник и теперь, превозмогая головокружение, укреплял его на вековой сосне. Виктор любил птиц. Они напоминали ему вечера на крыше тифлисского дома, благодать прохладных фиолетовых сумерек, задорный смех Галины. Впрочем, вот этого теперь не надо. Слишком больно.
-Линдберг! 386-ой! Там тебе, того, посылка!..
Виктор чуть вздрогнул и, не спеша, косо ставя поврежденную ногу, спустился с лестницы. Внизу он снова почувствовал слабость и прислонился к дереву, переводя дух.
-Линдберг! - во второй раз позвал дневальный. -Мне ее жрать, что ль?
-Да, уже иду. - Виктор откинул со лба седеющие волосы и, прихрамывая, побрел к бараку.
Тяжелый ящик был обтянут изрядно потрепанной мешковиной - адресов было не разобрать, чернила расплылись, и у Виктора возникло ощущение, что он держит в руках знаменитую бутылку с посланием капитана Гранта. «Судно потерпело крушение у берегов Патагонии»... А остальное смыто. Он беззвучно рассмеялся, надорвал мешковину, поддел крышку самодельным ножиком. Резкое зловоние заставило его поморщиться и отшвырнуть сверток - прожитые на зоне годы не смогли вытравить из него проклятого, от предков унаследованного эстетства.