И только когда стало ясно, что уже всерьез, уже неотвратимо и надолго, Галина поняла, что ей снова предстоит выбор. Она всегда оказывалась перед выбором. И если в юности он был игровым, то теперь, по мере того, как она становилась старше, он наваливался свинцовой ответственностью. Летние дни в этом году выдались один ослепительнее другого. Она бесцельно ходила по дому, оглушенная муторной солнечной мигренью, но прилечь не получалось - казалось, стоит опустить голову на спасительный вышитый валик, и небо осыплется бомбами, или проклятый радиоприемник, чеканя слова, сообщит о том, что немцы прорвали линию обороны и движутся к... Да, это, наверное, случится. Но не сейчас.
Она прилегла на кушетку, но задремать не удавалось. Обнаженная нога горела в полосе солнца, словно в нее вонзились сотни маленьких жал. Свет был желтоватым, как и штора. Голова пульсировала в разных музыкальных тональностях, и боль постепенно скатывалась к левому виску бильярдным шаром. Она закрыла глаза. Перед ними расходились радужные круги. Мыслей нет. Только одна. Вернее, ноющее желание немедленно и непременно связаться с Виктором. «Обменяться хотя бы парой слов, напоследок... - бормотала Галина. -Мы все умрем, и эта чушь закончится. Все важное останется невысказанным, вины - непрощенными. Ведь война. Война».
Тень пробежала по комнате, и лихорадочный жар на мгновение потух. Она открыла глаза - светлые, с белками, пронизанные розовыми сосудами. Арам в военной форме входил с черного хода. Подойдя, она неопределенно всплеснула руками и начала тихо:
-Тебя уже отсылают, так? Говори лучше сразу. Недаром этот френч... я уж и забыла о его существовании. Знаю, что отсылают.
Он закурил.
-Уже идут эшелоны, - прерывистым голосом продолжала Галина, и от собственных слов ее начинало мутить, - на перронах женский визг, никто не хочет прощаться. Все бегут: надо, надо, Боже мой, ну конечно же надо... Только сколько же можно этого. Тогда тоже шли поезда, но шли молча... Что я несу, что я несу-у такое...
Она согнулась, как от боли в животе, и запустила пальцы в волосы.
-Я хотел поговорить, - начал он негромко, с наслаждением выталкивая изо рта струю дыма, - о моем возможном назначении.
-Каком? Куда?
Арам рассматривал ее розовые ступни с мелкими пальцами. Что за несвоевременная нежность!
-Еще ничего толком не известно. Приказ командования огласят завтра с утра. Вопрос не в том. Если они хотят, чтобы я выступил как военный инженер, моя задача будет в том, чтобы обеспечивать... Короче говоря, наскоро сооружать мосты, а затем уничтожать их при приближении противника.
-Это что - на передовой?
-О передовой пока речь не идет. Но не в тылу, понятное дело... так что собери мне, Галочка... что-нибудь. Сейчас простимся до вечера, пойду узнаю: мне обещали подыскать помощника - там обязательно чертежник нужен будет. А ты пока собери...
Галина осталась одна. Мигрень стучала теперь во всей голове маленькими назойливыми молоточками, в такт нахальным напольным часам - тик-так, тик-так. Так. Хоть бы лопнула в них какая-нибудь пружина, хотя бы надорвалась... и они бы замолкли. От боли немела челюсть. Она вышла во двор. Было непривычно безлюдно, только в глубине соседнего дома кто-то причитал - не разобрать - по-грузински ли, по-армянски, и ветер, не сочетаемый с солнцем ветер кружил по двору мусор с первыми пожухлыми листьями. Отвратительное облако наползло на солнце, мир на какие-то секунды перестал гореть и похолодел. Мальчик из дома напротив запустил в ее сторону бумажный самолет и грустно сказал «ух», когда тот повис в кроне миндального дерева.
Вернувшись, Галина вывернула содержимое шкафа прямо на пол и присела на брутальный чемодан с ремнями. Где-то между ковровых пластов и коробок с обувью, присыпанный снежком нафталина, лежал ее с Виктором альбом - свадебный, но не закончившийся на свадьбе, как добрая сказка. Он был хронологией жизни семьи Линдберг вплоть до сентября 1937-го. На последней карточке - загорелый, не похожий на себя, Виктор. Бумага уже выцвела, как старческие глаза, и пахла газетами... Галина прижалась щекой к фотографии.
Она начала складывать мужнины рубашки. Помедлив, стащила с плечиков самые крепкие, еще ненадеванные платья. Бросила на них самые грубые свои, «дождевые» туфли. Иначе нельзя. Иначе совсем ничего не получится. Иначе будет еще тяжелее.
На ужин был сладкий плов, и все молчали. Назавтра Арам должен был получить назначение.