-Я поеду с тобой, - просто сказала Галина, когда они остались вдвоем над развороченным чемоданом. Она почти отрепетировала эту фразу.
Он вначале не поверил долго всматривался в женино лицо, потом понял - правда, жестко нахмурил лоб.
-Нет, нет, нет... Что это ты выдумала... На полдороги передумаешь. Какое тебе там... место на войне? За тебя и в тылу спокойным не буду.
-Вот, - она ткнула пальцем в чемодан. - Я уже все сложила. Я еду. Твоим помощником. Буду чертить. Диплом, пеналы - все с собой... положила. Серьезно. Иначе никак нельзя. Я не смогу так. Уже один раз это было. Было.
Она заплакала, но тут же овладела собой, прижала ко рту ладонь, как при воздушном поцелуе.
-Я не буду больше плакать. Это в последний раз, когда ты видишь... Я стану вашим подчиненным, майор Далакян. И может быть, меня когда-нибудь наградят. Сделают, например, кавалером чернил и миллиметровки!
Они улыбнулись друг другу. Галина протянула мужу обе руки и впервые сама обняла его. Как обнимала бы родного брата, близкое и теплое существо, с которым у них теперь общая дорога. Но он никогда не узнает всех причин того, почему она так поступила. И доверчиво примет на свой счет это ее покаяние перед Виктором.
«Мой дорогой...» - Виктор в сотый раз пробегал глазами то самое, спасительное и последнее Галино письмо. Светлое, довоенное, оно благоухало безмятежностью, несмотря на всю его пронзительную горечь. «Мой дорогой...» И снова Галина для него ожила, коньячным теплом растеклась по жилам; обласкала словами, дотянувшись издали. Он знал, что скоро придет конец их обоюдному молчанию, знал, что и он для нее существует, но...
Он сунул письмо за пазуху, и зашагал в конец двора, к сбившимся в гудящую очередь заключенным-добровольцам. Еще вчера отъехала колонна грузовиков с теми, кого призвали в первые же дни войны. В лагере оставили, по-видимому, только самых неблагонадежных, но и среди них могли быть патриоты.
С изумлением он отметил, как много стояло здесь блатных и урок. На смену оторопи пришла догадка, что это для них способ освободиться, что они дезертируют, и вряд ли на самом деле... Но именно сейчас ему страстно хотелось верить, что это не так, что в этот священный для Родины момент должно наступить всеобщее просветление. Думать иначе было попросту невозможно. Он увидел здесь и стариков, и саморубов, и совсем еще подростков. Их лица казались ему теперь похожими друг на друга, как на первомайском параде. Многие молчали. Никто не жаловался на колючую утреннюю изморось, хлещущую по щекам...
-Фамилия? - спросил комендант, не поднимая головы, когда Виктор, наконец, предстал перед ним после трехчасового стояния.
-Линдберг, - Виктору вдруг вспомнились его многочисленные допросы. Но сегодня даже воздух был не тот. Сегодня они с комендантом были почти наравне.
-Не слышу!
-Линдберг, Виктор, - он слегка наклонился вперед.
-И что?
-Я... как и все, кто пришел, - Виктор развел руками, -Я тоже на фронт. Прошу от...
-Фро-онт? Вы? А статья?
-Причем здесь статья? - не понял Виктор. - Здесь же все со статьей.
-Ты - не все. За шпионаж отбываешь, значит, в черном списке.
Виктор возмущенно вскинул голову. По рукам пробежала судорога. Если бы ударить кулаком в эту толоконную физиономию, да так, чтобы в кровь. Но предыдущий опыт не прошел для него даром.
-Вы же знаете, что это неправда.
-Довольно! Признательное подписывали?
-Хорошо, хорошо... Мы все здесь раскаиваемся.
-Мне недосуг тратить на тебя время, Линдберг. У тебя шпионаж в пользу Германии, да еще и это...
Он указал на искалеченную ногу Виктора.
-По вашему мнению, это не мешает мне работать. Я бы мог принести пользу своей стране. Я инженер, я проходил подготовку, как офицер запаса...
Комендант фыркнул, встал из-за стола и подтолкнул его к выходу.
-Это больше не ваша страна. Отказ. Категорический... Следующий!
Начало войны не просто удесятерило страх узников, оно их парализовало. Все реже стали доходить вожделенные посылки из дому, точно так же, как и письма, затерявшиеся среди массовой истерии огромной страны, а условия содержания были ужесточены до предела.
Самым острым и обидным чувством для огромной части заключенных в первое время этой величайшей в мировой истории батальной эпопеи было бессилие. В этот период из лагерей было освобождено множество уголовников и бытовиков с зачислением их в армию для "защиты родины". Много военных, включая и крупные чины, сидевших по политическим обвинениям, в период войны было также отправлено в действующую армию в порядке "искупления своей вины перед родиной".
«Гражданские» же политические чувствовали себе преданными дважды - в первый раз они не сумели защититься от родины, во второй им не позволили защитить ее, как будто печально известная пятьдесят восьмая была упреждающим клеймом на всю их дальнейшую жизнь и служение отечеству.