Ольга же почти обезумела. Раньше она боялась, что Виктор погибнет в лагере, теперь - что его убьют на войне. Она ни минуты не сомневалась, что он попросится туда, сделает все, что возможно, чтобы оказаться на передовой. Вестей о нем не было никаких - прерванная Галиной переписка с Виктором ударила и по Ольге. Она каждый вечер молилась о нем, представляя сына в теплом лучистом пространстве, где было безопасно. Он часто снился ей в этом огневом круге, похожем на Неопалимую купину, и она знала - стоит ему выйти из этого мистического сияния - как он погибнет. Как о спасительном ковчеге она вспоминала о Дидубийской церкви в Тифлисе, и, помимо темных, закапанных воском образов, рисовался ей в акварельных, уже смывающихся тонах, путь туда - через мост, придавленный тучами, через сопротивление ветра. И еще тот декабрьский вечер, когда она уже ступила ногой в узорчатую чугунную выемку перил и наклонилась над непрозрачной водой бурлящей Куры.
...И без того скудное питание было теперь существенно урезано, но они не роптали, понимая, что все ресурсы страны были брошены на крупномасштабное сопротивление фашистским захватчикам. У большинства узников Вишерского лагеря как будто притупилось даже чувство кровной обиды на Родину, поступившую с ними, как лютая мачеха; даже на Вождя, которого словно сопровождал теперь благородный ореол воителя. Теперь и они были на одной с ним стороне, теперь, с появлением нового собирательного образа врага народа, они уже не чувствовали себя униженными. Многие втайне надеялись на то, что исполнение приговора им будет отсрочено в наступившей неразберихе, смакуя сладкую мысль, что всем сейчас «не до них». Мысль эта была обманчива, они это знали; знали также о беспощадности законов военного времени - это говорил в них обострившийся от лишений и трансформированный заключением инстинкт морального и физического самосохранения. И все это несмотря на новую волну репрессий и на то, что в самом начале военных действий во всех лагерях были произведены массовые расстрелы по норме, указанной ГУЛАГом. Они могли уповать только на хаос.
«Текучесть» человеческих ресурсов, и без того скорая, теперь становилась молниеносной. Прибывали все новые и новые эшелоны, а от первоначального состава барака, в котором содержались мать и дочь Линдберг, кроме них осталась одна Паша Булагина. Эта неизбежная смена лиц, неизбежные прощания с теми, к кому уже успевала возникнуть привязанность, и кому было уготовано неведомое, в первые годы заключения пугала Линдбергов. Сейчас они уже разучились переживать по этому поводу. В войне для этой мелкой меланхоличной грусти попросту не осталось места. Так они думали до того памятного вечера, когда зимой 1941-го года, вместе с вновь прибывшей партией з/к, в их барак втолкнули Екатерину Николаевну Маевскую. «Маркизу».
Вначале они даже не поверили в реальность этой встречи - она походила на зрительную галлюцинацию - наверное, они так же восприняли бы появление на пороге покойного Сергея Линдберга.
Но эта женщина стояла перед ними совершенно реальная - только немного ссутулившаяся, с будто напудренными волосами.
Лиля поднялась со своего места и, восторженно улыбаясь, протянула ей руку.
-Здравствуйте, Екатерина Николаевна!
Катенька отвела синий сумрачный взгляд. Лилина рука замаячила в воздухе, сконфуженно поиграла пальцами и спряталась за спину.
-Мы не знакомы с вами, - говорит она медленно; голос тот же, со сглаженными, обкатанными, словно морское стекло, польскими согласными. -Это ошибка какая-то. Ошибка.
Больше Лиля к ней не подходила. Екатерину Николаевну определили при кухне. Она все больше молчала, на работе ограничивалась отрывистыми фразами... но странно было Линдбергам бдительное внимание к ней со стороны начальства, как будто каждый шаг ее мог иметь значение. Неделю спустя, уже после отбоя, Маевская поднялась с постели, подкралась к дремавшей Лиле и коротко тряхнула ее за плечо. Та зашептала что-то, протерла глаза кулаком и села, непонимающе моргая: спросонья силуэт сухощавой Маркизы в ореоле седых волос казался почти мистическим.
-Вы уж извините, - зашептала она, озираясь. - Не могла я тогда при всех обнаружить наше знакомство. Ради вашего же блага. За мною до сих пор следят, я ведь идеологически вредный элемент. А к чему вам ко всем вашим мытарствам такое наследие из прошлого?
Лиля замотала головой. За спиной Екатерины Николаевны возникла Ольга.
-Мы поняли, хотя и не сразу. Это с вашей стороны благородно, но, боюсь, нам уже ничто не повредит. А рады мы вам несказанно, хотя больше обрадовались бы вашему освобождению.