-Этого уже не случится. Такого не бывает, - отмахнулась Маркиза с напускной веселостью.
Лиля потянула ее за рукав, усадила рядом с собой.
-Неужели спустя столько лет нам нечего рассказать друг другу? Неужели лагерь так меняет людей?
Ольга эхом отозвалась на слова дочери:
-Доверьтесь нам. Не носите в себе эту тяжесть. Так что же с вами тогда стало?
-Рассказать... - Екатерина Николаевна помолчала и улыбнулась тонкой улыбкой. -Тбилисской жизнью, как и памятью мы все повязаны, так что позвольте мне опустить эту главу. Скажу только, что все мои злоключения начались с того самого сентябрьского дня, когда нас с сыном не пустили в Петропавловский костел. Взяли прямо на паперти, безо всяких вещей. Домой мы уже не вернулись. Развели нас в разные стороны. Колю - на другом воронке... увезли. До сих пор ничего о нем не знаю. Обвинение? Контрреволюционная деятельность. 58-я... Записку, говорят, ксендзу передали, на иностранном языке. А что в той записке о панихиде написано - так ведь это никого не волновало. Ну не могла я по наивности своей вообразить, что такое возможно. Сама виновата. Забылась... Польский ведь все духовенство там разумело... Знаете, у одного моего знакомого при обыске словарь нашли. Латинского языка. Дореволюционное издание... И объявили латинским шпионом. Вот и я вроде него получаюсь. А дальше... рассказ будет длинным.
...Лилю Екатерина Николаевна помнила - по Ортачальской тюрьме. Долго ломала голову над тем, за что упекли девчонку, почему и как. После только до нее доходили слухи, что Лилин эшелон отправили на Урал. В январе месяце.
Катенькина же судьба сложилась по-другому. Еще несколько дней она мерзла в тбилисской камере... чулки тонкие, как ноги ни поджимай - все равно щиколотки под утро синие. Почти каждый день кого-нибудь выносили. Казалось, что о ней забыли или благополучно оставляют умирать здесь. Старый материнский молитвенник на польском языке у нее сразу же отобрали как вещдок, но она помнила оттуда почти все наизусть. И это нередко ее спасало. Вспоминала какие-то моменты из святого Писания... о Данииле во рву львином, о заключении Иисуса Христа под стражу, о муках первых христиан, старалась найти в этом что-то общее с их положением. И то ли казалось, то ли в самом деле становилось светло.
А пока с храмов только летели головы.
Она читала молитвы по четкам, вместо бусин считала пальцы... в юности ей казалось невозможным осознанно произнести столько раз одно и то же, а теперь она черпала силы в каждом повторе. Много думала о сыне, плакала, и винила себя в том, что из-за ее оплошности арестовали и его. А потом пришла мысль, что это все равно случилось бы рано или поздно. Таких, как они, на воле не оставляют. Хоть они никогда не интересовались политикой, но категорически не вписывались в эту новую жизнь. В 1917-ом их время закончилось, как ей справедливо заметили на одном из допросов.
Екатерина Николаевна ожидала той же участи, что постигла большинство тбилисцев из Ортачальской тюрьмы - этапа на Север. Видимо, это и подразумевалось с самого начала. Но ее показания и интеллектуальный уровень дознавателя определили ей совершенно другой путь. Без конца речь шла о ее записке - ей приписывали совершенно фантастическую информацию, вплоть до международного заговора, а саму Катеньку называли опытным конспиратором. Требовали оговорить тбилисское духовенство, подписать признательные показания. По шестому пункту пятьдесят восьмой статьи, подразумевающей шпионаж. Она отказывалась. Тогда дознаватели, по всей видимости, поняли, что в роли сумасшедшей она будет более удобна, и так от нее поскорее можно будет избавиться.
Последовавшие за этим абсурдные допросы имели под собой только одну цель - доказать невменяемость подсудимой. Невменяемость на почве веры в Бога. Такие как она, с клеймом верующих и иностранцев, - деклассированные элементы, балласт, они здесь не нужны. Идеологических противников, разумеется, стоило объявить душевнобольными - так они становились не только неопасными, но попросту немыми.
На ее вопрос о том, что стало с сыном, они неизменно отвечали, что никакого сына у нее не было, что она его выдумала. Вели беседу с подчеркнуто вежливым сочувствием, как с больным человеком. Ночами она думала, что, вероятно, скоро сойдет с ума от этой вежливости. Уж лучше бы они на нее кричали... Допытывались, живет ли она с мужчиной. Отвечала - мужа нет в живых, ни с кем не сожительствую. Они: вот видите, это ненормально. Вначале она пыталась что-то объяснить, потом поняла - что бы она ни сказала, они все равно примут это по-своему. Она - никто, песчинка в исполинской машине, они ненавидят ее за то, что должны с ней возиться, они тоже люди, им ведь хочется домой, в тепло... а дома их ждут семьи, чье будущее тоже весьма туманно.