Борис Михайлович Ельцов страдал легкими и от недоедания с каждым днем слабел. Он сидел намного дольше Линдберга, а загремел в тюрьму по нелепому случаю - его взяли под стражу, перепутав со старшим братом, настоятелем церкви Михаила-Архангела, и так и оставили под арестом. Брата впоследствии не тронули, а Ельцов запасся терпением относительно того, когда разберутся с его обвинениями и окончательно их с него снимут. Дело же все не двигалось, его соседи менялись, а он продолжал ждать. И это ожидание порой казалось хуже любой казни, потому что совершенно невозможно было узнать - есть ли у тебя будущее и стоит ли думать на эту тему - ведь перед сном он всегда думал за неделю вперед - такая была у него педантичная привычка. Ольгу Линдберг он видел дважды и, помнится, отчаянно позавидовал тогда ее супругу - этому мужлану; того вскоре перевели в одиночную, и Ельцов лишился надежды не только встретить еще когда-нибудь эту женщину, за которой он обычно тайком наблюдал из своего угла, но и надежды на продукты, которыми сосед никогда его не обделял. И вдруг - чудо! ему принесли сверток. Потом еще один. О, как хорошо он знал их содержимое, которое от раза к разу почти не менялось... Так он смог продержаться как раз до февральских морозов. Сушки он спрятал в хитрый схрон за холостым кирпичом и каждый раз, когда ел, вспоминал Ольгу. Он почему-то рассчитывал, что за этими передачами последует что-то еще... но ничего не случалось. В конце месяца он простудился в тюрьме и уже вовсе перестал надеяться. Дыхание давалось ему с трудом, лежать он не мог, а все ночи сидел, неудобно привалившись к стене, которая жгла плечо холодом, и медленно, вяло размышлял о смерти, стараясь убедить себя в положительных ее свойствах. Ельцов никогда не был борцом. Он плыл по течению, а если что-нибудь не получалось, характерным движением разводил руками и говорил - «что ж!» Это «что ж» касалось всего - и его работы - он преподавал в школе ботанику и биологию, - и личной жизни, которая так и не сложилась - по его собственным словам, «ввиду не зависящих от нас драматических обстоятельств».
Последнюю неделю шел мокрый снег, и оттого в камере сделалось сыро, а крыс по углам даже как будто стало больше. Ельцов теперь остался один. Вставать и выходить на прогулку не хотелось, тем более, что накануне у очков лопнуло одно стекло, и теперь они лежали под матрасом, беспомощно сложив дужки, как лапки мертвой саранчи. К тому же знобило, а с утра было очень свежо, а от этого воздуха сразу начинался кашель. Ельцов старался не двигаться, чтобы не потревожить этот кашель, застрявший где-то в глубине, и не открывал глаз. Дремота была переполнена бессвязными видениями, когда вдруг в нее ворвались лязг и скрежет. Ельцов вскочил, схватил очки, приладил их на нос, близоруко щурясь на дверь. Охранник пропустил в нее Ольгу Линдберг. Ельцов сел, затем снова встал и неуклюже забормотал какие-то совсем не подходящие к случаю приветствия.
-Борис Михайлович, добрый день вам.
Ельцов провел рукой по влажному лбу. Да, все было странно - и сама Ольга, и то, что ее пропустили сюда, а не отвели его в комнату для свиданий.
-Почему вы, Ольга Николаевна... - начал он и вдруг посмотрел на нее в ужасе. Стало вдруг мучительно стыдно за сам этот тюремный быт, за стоящее в камере зловоние - и он почему-то набросился на матрас и скатал его в валик.
-Вы не беспокойтесь, - тихо сказала Ольга Линдберг и присела на табурет.
-Я... - начал он и не продолжил, вцепившись взглядом в ее профиль. Тончайшие морщины снопом расходились от угла глаза к щеке, а черный ворот-стоечка мерцал стеклярусом. -Я... спасибо вам, - выпалил Ельцов, и вдруг спросил. - Как продвигается дело вашего супруга?
-Признали виновным. Никого теперь к нему не пускают. Никого... Как же я устала, Господи, - неожиданно сказала она. -Как устала. Хуже всего эта неопределенность.
-Да, неопределенность... хуже, - пробормотал Ельцов, и вдруг поймал себя на мысли, что желает Линдбергу потеряться где-нибудь в просторах вселенной, как будто этот милостивый визит его жены был не случаен и мог иметь продолжение.
-Я вся извелась, - продолжала Ольга, выкладывая на стол продукты. -Долг есть долг, поймите... А мы сейчас ничем помочь Сереже не можем. Совершенно ничем. Дома сидеть невыносимо. Как будто ноет все, ноет... Подумала, хоть вас навещу. К вам можно было, Борис Михайлович.
-Да... можно, - он заулыбался и поднял на нее детские глаза.
Разговора в тот день не получилось. Застенчивый Ельцов, будучи слишком счастлив, не мог подобрать нужных словосочетаний, кашлял, волновался и кивал.
С тех пор она стала приходить часто. Здоровье Ельцова начало поправляться. Теперь вся его жизнь состояла из благоговейного ожидания этой женщины, которая постепенно начинала держать себя с ним, как с давним добрым другом.