А ее будущим в итоге оказалась Казанская тюремная психиатрическая больница. Ехали на восток долго, в зарешеченном вагоне, среди воров, взломщиков и убийц... Первые месяцы она провела в карантинном отделении, и на экспертизе ее все время спрашивали:
-Как вы себя чувствуете?
Желая прекратить это, она утверждала, что лучше. А лечащий врач укоризненно качал головой:
-Значит, раньше все-таки было плохо?
Она молчала, а театр абсурда продолжался.
-Были ли в вашем роду случаи шизофрении? У вас случаются галлюцинации, слышите ли вы потусторонние голоса? Какова причина смерти ваших родителей? С чего и когда началось ваше религиозное помешательство?
Она старалась сохранять спокойствие, изъясняться правильным литературным языком, только акцент от волнения усиливался.
Она объясняла, что на религии не помешана, по глупости думала даже вызвать у врачей симпатию к своим воззрениям - удивлялась, как они не понимают, как они несчастны в своей слепоте - вот ведь он, рядом, их путь к Богу... но такая у них на глазах пелена!
Ее выслушивали очень внимательно, и поначалу она даже решила, что достучалась до них, что они поймут, какую совершили несправедливость, арестовав их ни за что. В конце концов она даже нерешительно добавила:
-Еще не все потеряно для вас, не все. Вы ведь люди, вы могли ошибаться, - бедные, заблудшие люди! Но еще не поздно, Бог простит...
Врач смотрел на нее почти растроганно, и она, осмелев, даже пожала ему руку:
-Вы ведь понимаете теперь, что я не сумасшедшая?
В ту ночь Екатерина Николаевна спала, как младенец, полная радужных надежд на возвращение домой. А утром услышала свой диагноз: контрреволюционный психоз.
Вначале она отчаянно сопротивлялась, вновь пыталась доказать, что она не помешанная. Настаивала на встрече с тем врачом, который с таким пониманием (или это ей только показалось?) к ней отнесся. Ее вели по коридору, как вдруг она натолкнулась на него, поползла к нему на коленях, умоляла посодействовать, твердила:
-Ну вы же видите, видите, что я совершенно вменяема! Скажите им, они не понимают, не допустите такого беззакония! Мне сына надо найти...
Она мертвой хваткой вцепилась в его руку, а он, все так же глядя на нее растроганными глазами (ее вдруг тогда осенило, что этот взгляд был частью его метода работы с больными), аккуратно разжал ее пальцы.
-Милочка, знаете ли вы, что все здесь здоровы? - голос был настолько ровен и настолько отдавал металлом, что ей подумалось: так вот, вероятно, должны разговаривать черти, приветствуя очередную пропащую душу: «Видите ли, вы в аду. Но только не волнуйтесь, таких, как вы, у нас много».
Она отшатнулась от него и только тогда поняла, насколько она здесь одинока. Поняла, что для всех здесь (а может, и на воле, если суждено будет ее увидеть) она навсегда останется сумасшедшей, и что бы она ни сказала, ее уже никто не услышит. Спустя месяцы, правда, открылась тайна его такого странного ласкового взгляда. Этого врача нашли под утро повесившимся в прачечной. Он не оставил даже записки. Выяснилось позднее, что отчаялся - жена у него сидела в лагере, он не отрекся от нее, ждал... а вестей от нее не было уже полгода. Кто-то слышал, как он сетовал - я же ничего для этих несчастных сделать не могу, руки связаны... Ему все казалось, что малейшая промашка на службе, малейшее попустительство больным немедленно рикошетом ударит по жене. А совесть комом росла внутри. Он мучился, жалел своих пациентов, но боялся.
Так у Екатерины Николаевны было отнято право на личность. А сама она тогда больше всего опасалась и вправду сойти с ума, потерять ориентацию в реальности, ощущение предметности мира, а еще... закричать. Вокруг было столько безумия - изначального и приобретенного. Нервы держались уже на волоске, внутри все клокотало; ей казалось, что она попала в дурную, недобрую сказку или сон и никак не может проснуться. В палате на лампочку был надет красный плафон, и свет получался угрожающим, воспаленным, в глазах кололо, и спать было невозможно... Белья не было, не проветривали, из-за неподвижности воздуха мухи множились так, что липли даже к лицам тех, уже лежачих б/з/к, которые уже ко всему стали безразличны... Так их называли - б/з/к - больные заключенные... хотя врач не ошибся: большинство было все-таки совершенно нормально, по крайней мере на первых порах. Еще с 1934-го года на принудительном лечении там содержалась женщина, бросившая камень в сторону мавзолея Ленина. Говорили, что помешалась она уже в больнице. Позднее Катенька узнала, что такое реактивный психоз - реакция на стресс, полностью дезорганизующая психическую деятельность. У очень многих там был такой диагноз. Как вторичный.