Из-за строптивости Екатерину Николаевну поместили во второе отделение - для острых больных. Тогда она еще не была знакома с системой Казанской СПБ на Ершовом поле - здесь, помимо обычных отделений существовало и особое - для стойких политзаключенных, а еще - два карцера.
Итак, Екатерина Маевская - душевнобольная, в состоянии контрреволюционного психоза, и ее решают лечить в принудительном порядке. К тому времени она наслушалась легенд о терапии электрошоком, тряслась от страха, но этого с ней не сделали. Но ожидание бывает иногда хуже самой пытки. Ее трясло всю ночь и полдня - до четырех часов, когда начинались процедуры. Рядом с больницей находился аэродром, и она помнила это навязчивое, уже слившееся для нее в один дурнотный гул жужжание самолетов. В четыре санитары (санитарами здесь работали условно осужденные) повели ее в процедурную. С облегчением она обнаружила, что ее ожидает всего лишь влажная укрутка. Она еще не знала, что мокрые простыни, в которые виток за витком пеленали пациентов - метод, будто бы превосходящий по эффективности сонотерапию[58], - высыхая, будут впиваться в тело и причинять боль до криков. После этого некоторое время она не могла вставать самостоятельно - возраст был уже почтенный. Но они в каком-то смысле добились своего - Катенька окончательно уверилась в том, что ей отсюда не выбраться. И замолчала. Только со временем ей стало казаться, что когда вокруг немота, все сильнее становится внутри ощущение присутствия Бога. Порой ей даже думалось - «вот она, моя практика веры... ведь раньше она у меня состояла только из приятностей, коими были для меня церковные обряды».
Тогда она перестала молиться о смерти, что в последнее время делала ежевечерне. У нее появились силы - даже не только для себя одной, но и для других. Она начинала понимать, что состояние души может не зависеть от окружающих тебя декораций. И это открытие спасло ее. Когда-то она прочитала у русского философа Розанова: «С Богом никогда не скучно и не холодно». Вера стала рассудком. Так она решила жить, чтобы узнать, что все-таки случится дальше, и чтобы постараться принести здесь свою малую пользу.
Она начала видеть, что творилось вокруг. Особенно, когда ее перевели в так называемую «беспокойную» палату. Тишины в ней не бывало никогда - вой сквозь стиснутые зубы, - кто-то ритмично бился головой о стену, другого то выводили в коридор, то заводили обратно, так что в помещении происходила постоянная игра света... Говорили, что иногда могли потащить в уборную и там изнасиловать, так что все пребывали в бесконечном состоянии паники, и состояние это ничем победить было нельзя.
Она начинала осознавать, что все эти люди несчастны мыслью о том, что жизнь не имеет никакого продолжения, и теперь здесь для них все уже заканчивается. У Екатерины Николаевны не было ничего, что она могла дать им. Ничего, кроме знания о том, что это не так. Что у них отняли даже что-то гораздо более важное, чем свобода. Катенька понимала, что в своем положении вольна говорить все, что ей вздумается - на то она и сумасшедшая, чтобы бредить. Врачи не обратят внимания, а больными она будет услышана.
Так начались ее неуклюжие с непривычки, больничные проповеди. Сведений у нее было немного, да и те обывательские, зато Евангелие от Иоанна она знала почти наизусть. У нее было много больше, нежели у всех этих людей. Она понимала, что все-таки счастливее их, и может этим поделиться. Убеждала больных, что душу человеческую в мокрые простыни не укрутишь. Она для этого слишком велика.
Ими была потеряна всякая надежда, но Катенька говорила, что Господь зачастую приходит именно в такие моменты, когда не остается уже ничего, ни единой земной привязки - все утрачено. Здесь люди более всех других имели право на чудо, хотя саму мысль о его возможности из них давно вытравили.
Когда началась война, все они голодали. Питание и раньше было отвратительным, но было. А теперь все их существование сводилось к одному напряженному ожиданию пищи. В Катеньке голод обострял те фибры души, которые дремали в другое время, сознание казалось очистившимся и ясным. Она думала о том, как Христос насытил хлебом пять тысяч человек, в уме звенел фрагмент Отче наш о хлебе насущном, из Евангелия - о том, что не хлебом единым жив человек... Когда она попыталась заговорить об этом, ее едва не побили. Но после палата притихла, даже, похоже, голодные спазмы у некоторых начали стихать...