Многие слушали ее с изумлением - кто-то, особенно молодое поколение, ничего этого не знало. Катенька как раз досказывала Евангелие, - сцену, где воскресший Сын Божий является ученикам на Тивериадском море, - когда одна совершенно забитая девушка со всеми признаками аутичности в лице, непрестанно кричавшая до этого что-то нечленораздельное, стала повторять: Тивериадском, Тивериадском... и такое блаженство заволокло ей взгляд, словно она видела каким-то своим внутренним, недоступным для нас взором, исчерна-синие морские просторы и Бога, стоящего на берегу, уже прошедшего крестную смерть и озаренного этим страданием.
Они пробовали молиться. Молитва растягивалась многократным повтором, как эхо... и все становилось преодолимо.
В последнее Катенькино утро в больнице, которого она и не чаяла дождаться, та девушка уже не проснулась. Но Екатерина Николаевна покидала палату, зная, что та отошла с миром. Очередное освидетельствование комиссии извне вдруг признало польку нормальной, впрочем, как и некоторых других.
Она понимала, зачем это было сделано - питания катастрофически не хватало, трупы б/з/к уже складывали штабелями у забора... И тогда некоторых пациентов распихали по эшелонам и повезли в лагеря - трудиться на благо Родины. Было уже не до того, чтобы ломать комедию, делая из них сумасшедших. Время для игр подходило к концу.
...Слабый, бессолнечный рассвет понемногу вливался в барак - еще не утро, но мрак уже рассеялся, - и вырисовывал медальный профиль Маркизы. Мать и дочь Линдберг молчали, не отрывая от него глаз, а Ольга представляла, что где-то в Тифлисе теплая заря заливает сейчас купол польского костела, который так хорошо был виден с крыши их дома на Виноградной улице.
-Вот видите - путь у нас с вами теперь оказался общим, - заключила Екатерина Николаевна. -Не знаю только, надолго ли. Случайностей не бывает. Значит, так было нужно. Даже если мы с сыном уже не найдем друг друга на земле, это ничего. С Богом ничего не страшно. Особенно теперь.
Зори в Тифлисе больше не были теплыми. Зиму 1941-го город встречал в трауре светомаскировки. Окна были крест-накрест заклеены бумагой и наглухо занавешены. Экономили всë - деньги, одежду, еду и дрова. Не выбрасывалось почти ничего. Даже стоптанные башмаки и банки из-под консервов. Ходили слухи, что скоро должны ввести продуктовые карточки, и от слухов этих жители сытой южной республики впадали в панику. Южный Кавказ не знал, когда ему придется принять удар.[59] Грузин погибало много: почти каждый день какой-нибудь тбилисский двор разражался плачем, а соседи из окрестных домов бежали поглядеть на полученную похоронку. Пятого декабря, когда, едва проснувшись, горожане ринулись к радиоприемникам, риторический голос диктора Левитана возвестил о начале советского контрнаступления под Москвой. Пока Грузия, куда еще в первые месяцы войны эвакуировали тысячи беженцев, все еще оставалась тылом.
...О фронтовых событиях Маня Якобсон узнавала не из последних известий по радио, к началу которых всегда по рассеянности опаздывала, а от подруг. Сейчас она держала в руках письмо Галины Волонской - чудом дошедшее вовремя письмо почти что из самого пекла. Арама отправили на передовую. Жена последовала за ним. Маня не могла поверить, что такие слова могла написать Галя - нежная Галя с крохотными руками и ресницами кинозвезды:
«...Работали ночью в штабе, так как совсем не оставалось времени. Я чертила в перчатках, у которых отрезала пальцы - получились этакие митенки. Руки замерзали. Когда совсем окоченевали - обхватывала стекло лампы, а то чертилось криво. Нас было там трое - я, Арам и стенографистка. Вдалеке что-то все время бýхало - как гром. Арам говорил, что это ничего, до нас не дойдет. Но пол все равно странно так вибрировал. В какой-то момент мне стало не по себе, и я зачем-то потащила всех наружу. И чертеж свой с собой взяла, а остальные бумаги остались в штабе. (Штаб - громко сказано - сторожка). И только муж ко мне повернулся, видимо, горя желанием высказать мне, что он думает о моей женской дурости, как снаряд ударил напрямую в наш деревянный домик. Нас немного отбросило, но хорошо, что я успела защитить глаза. Потом, когда вошли внутрь, ахнули - мой стол аккуратно так разрезало пополам вместе с рулоном миллиметровой бумаги. Обязательно привезем его в Тбилиси.
Манечка, ты веришь во второе дыхание? Вот оно у меня сейчас и открылось. Я здесь делаю все машинально, механически, но хорошо. Боюсь ли я? Да. Но знаю, что останься я, мне было бы хуже. Стыдно писать о долге, когда весь мир обезумел. У меня перед глазами пример Арама, и я убеждаюсь, что иначе сейчас просто нельзя».