-Увлекалась... в юности. Лю...
-Товарищ Сотников, - (Это имя, как шлепок по морде) - настаивал, что вы ориентируетесь в советском литературном процессе, знаете наших прогрессивных авторов и вполне могли бы занять должность библиотекаря и быть рекомендованы на работу в КВО[61]. Разумеется, это помимо хозработ в жилой зоне лагеря... Отдел у нас относительно новый, молодых кадров не хватает, а в военное время крайне важно поддерживать культурно-патриотический настрой трудящихся.
Лиля провела рукой по лбу. Пальцы дрожали мелко-мелко, как крылышки насекомого. Она чуть было не выпалила словосочетание «любовная лирика», которое могло бы все погубить. И ее хватило бы еще и на то, чтобы добавить к этому буржуазное понятие «декаданс», которым бредила Маня Якобсон.
-Да, я смогу, смогу! - Лилины глаза расширились и засияли. -Я обязательно смогу!
-Сотникову я доверяю, - услышала она уже в дверях. Она обернулась, держа в руках только что оторванную от своего медицинского халата пуговицу. -Мы с ним в сорок первом в одном полку служили.
Василий Арсентьевич Ангелов только беспомощно разводил руками, когда Лиля, стараясь не смотреть на него, в последний раз истово терла щеткой пол в прозектуре. Рухнул так заманчиво маячивший перед глазами последние два года титульный лист научного труда «Секция трупа и новейшие хирургические методы лечения». И приписка рядом, более мелким шрифтом - «обработано Линдберг Е.С.»
«А ведь из девочки вышел бы толк», - с досадой думал он, воссоздавая в памяти их первую вместе произведенную аутопсию, то, как мужественно Лиля достояла до конца, какая гордость захлестнула его, когда она с честью прошла его коварное испытание на прочность, и даже ее внезапная забористая матерщина не смогла умалить в нем этого вящего чувства. А теперь все кончено. Лиля - это была последняя надежда. Его знания, его блистательные теории здесь никому не нужны. Вот так понемногу и уходит человек. «Cutta cavat lapidem»[62], а силы уже на исходе.
В тот день он был суров с ней, но к вечеру обмяк, и без конца сыпал полубредовыми медицинскими гипотезами, почти заискивал, заглядывая Лиле в лицо. Она собрала немногие свои вещи и почти на крыльях упорхнула из морга. О, теперь она станет неизмеримо ближе к свободе!
На полпути к бараку она вдруг остановилась. Какой стыд... как можно было забыть, это жестоко. Лиля побежала обратно. Все вокруг, казалось, дышало счастьем - и призрачная водянистая синева закатного неба с розовыми туманностями, и перекличка тяжелых ночных птиц в нем.
-Васи... Василий Арсентьевич! - запыхавшись, она ворвалась в пропитанное нездоровыми испарениями помещение. Электричество в секционной было погашено, и только из сеней тянулась длинная полоса неверного, глухого желтого света. Ангелов сидел за столом, и его узкие старческие плечи сотрясались от беззвучных рыданий.
-До свидания, Василий Арсентьевич! - Лиля наклонилась и погладила его руку.
-Почему вы сделали это, товарищ Сотников? - Лиля на миг задержалась рядом с ним после утреннего развода на работу. Анатолий пожал плечами и произнес с неожиданной горечью:
-Какая малость, Леночка! Если этим я хоть немного смог облегчить вам жизнь...
-Вы еще говорите - немного? Да вы меня из ада вызволили.
-Хотелось бы мне вызволить из ада всех...
Лиля подобралась и сухо кивнула. Значит, он совершил этот поступок исключительно во имя абстрактной идеи человеколюбия, а вовсе не из спонтанной симпатии к ней лично.
-Я не знаю, как вас благодарить. - Ее голос несколько похолодел.
-Поцелуйте меня.
Она вкусно рассмеялась.
...С тех пор внутри ее поселилось забытое беспокойное существо - любовь. Это слово звучало здесь непривычно, женщины изъяснялись все больше матерной лексикой, наиболее обиходными печатными словами здесь было «сожитель», «хахаль», «в койку», «отвял». Анатолий Сотников пользовался репутацией разборчивого ловеласа - почти все знали, какие женщины ему нравились - он «уважал» крепкие ноги, ощутимый бюст и здоровые волосы. Впрочем, в здешнем царстве цинги, пеллагры и педикулеза подобные особи, если и встречались, то только в первые годы ссылки. Затем чаще всего организм начинал разрушаться, и двадцатилетние выглядели на сорок с лишним.
Лилю Линдберг просветили, что она «очередная», но ей уже было все равно. Так давно не посещало ее это всепоглощающее чувство защищенности на мужском плече, так давно не было этого хорошего ожидания естественного счастья, что она думала: «А пусть его... бросит - так бросит. А если завтра нас вообще не станет? Лагерная жена? Ну и пусть. Пока так. Пока это длится. В жизни все бывает до поры, до времени». И их роман продолжался. Счастье это становилось тем ослепительней и острее, чем реальнее была угроза его потерять. Только то, что недолговечно, способно вызвать в человеке такие эмоции.