Ради этого стоило... стоило работать и зябнуть, терпеть унижения, стиснув зубы... а вечером, как на торжественной трапезе, делить пополам кусок пайкового хлеба и вместе пить бурду из сушеных одуванчиков, пафосно именуя ее чаем.
Эта связь была так далека от их семейных идеалов и мечты Ольги увидеть дочь пред аналоем! В этом подобии человеческой жизни дорогого стоила каждая скудная ласка.
Они никогда не говорили о прошлом. Это им уже не было нужно. И Лиля не знала, что под маской вечной веселости офицер Сотников прячет хроническую боль о маленьком сероглазом сыне, сгинувшем бесследно в одном из детских домов в первые годы войны.
«Теперь я знаю, что можно быть счастливой и здесь, - в любовном угаре писала Лиля Галине Волонской. - Мне кажется, я больше не замечаю никаких трудностей. Я смотрю на все через это чувство. Смотрю его глазами. И, несмотря ни на что, только с ним я ощущаю свою защищенность. Я понимаю, что в моем положении это звучит глупо, но если бы ты знала, как это много! Мы ведь другая реальность, другое измерение».
-Леночка! - его губы так неуклюже произнесли ласкательную форму ее имени, что Лиля заулыбалась. -Леночка, а помнишь, как ты меня трупами пугала?
-Вам, должно быть, приятно меня обижать. Нашли дурочку.
-Тебе, - он тоже растянул рот в улыбке.
-Что?
-Не вам, а тебе.
-Я со старшими всегда...
-Полноте, мне еще и сорока нет... И вообще, Елен Сергевна, что ж ты колючая-то такая? Я не умею этого, ну как там, на колени встать и розу в зубы, как твои грузины...
-Ах ты, сволочь!
Лиля набросилась на него, молотя кулачками по его богатырской груди. Смеясь, Анатолий схватил ее за руки, и она еще раз поразилась ширине его запястий, попробовала вывернуться, но тщетно - да и надо ли, когда так хорошо... «Кокетство - это для надушенной городской барышни», - пронеслось у нее в голове. А сейчас она - всего только №1335, на ногах опорки, талия упрятана в ватник... Она сама с удовольствием поцеловала его. Он присвистнул от неожиданности и осторожно уложил ее на соломенный тюфяк. Лилю разбирал смех от его неумелых попыток выказать нежность... Она обнажила грудь, поеживаясь от холода, и погладила прильнувшую к ней мужскую голову.
В ночь с восьмого на девятое мая 1945-го года все радиоприемники страны возвестили об окончательной победе СССР и союзников над фашистской Германией. Кунгурский лагерь не спал, и ликование, казалось, было разлито даже в весеннем, уже немного душном и пахучем воздухе. Виктор Линдберг вместе с другими заключенными выбежал во двор: смеялись, кто-то даже обнимался с охраной. Запели «Интернационал», тревожно, с остекленевшими от волнения глазами.
Только Горлин съежился в углу барака, как маленькая забытая игрушка.
-Ты что? - встряхнул его за плечи Линдберг. -Победа! Слышишь - наша победа!
Горлин ожесточенно тер очки о штанину.
-Победа, говоришь? Конец наш, а не победа. Теперь цивилизованный мир никогда не узнает о наших мучениях. Германия - это была наша последняя надежда на избавление. А теперь - все будет по-прежнему. По-прежнему, Линдберг! - он повысил голос до истерической фальцетной ноты и на ней же захохотал, морща щенячий нос. -Слава Советскому Союзу! Да здравствует товарищ Ста-алин... - прошипел он уже еле слышно.
Виктор одной рукой поднял его за грудки, занес кулак, но раздумал - не ударил, а отшвырнул, как грязную ветошь, к параше.
-Я тебе это еще припомню, Линдберг... - выкрикнул Горлин, шаря ослепшими руками по половицам в поисках очков. Одно стекло цело... и то хлеб. Он нацепил их, учащенно моргая, водя руками перед собой, словно разгоняя близорукую вязкую пелену. - Ты сам, сам потом поймешь, что я был прав. Они одинаковые! И фашизм, и коммунизм - это получается одно и то же!
Виктор Линдберг стоял с высоко поднятой головой, вытирая руку о бушлат.
...В мае 1945-го Галина и Армен Далакян были уже на пути домой. В Грузию, которая по счастливому стечению обстоятельств избежала военных действий, но заплатила за это ценой крови великого множества своих жителей. На Тбилиси нацистам удалось сбросить только две бомбы - одну в районе зоологического сада, вторую - на Авиационный завод. Город дал кров тысячам беженцев, из которых многие так и останутся жить на этой хлебосольной земле.
Железнодорожный состав из Дзауджикау[63] трясся на путях с мерным перестуком. Вечерело. Галина спала, положив голову на колени мужа. Он провожал рассеянным взглядом сказочные скалы цвета мокрого кирпича, вершины которых грозно нависали над дорогой. Из соседнего купе слышны были песни, голоса и звук гармони. Война закончилась, и будто разом навалилась на майора огромная усталость от всего пережитого и увиденного за эти кажущиеся удивительно длинными годы. Он и Галина увозили с собой на память о них боевые награды, среди них - две медали «За оборону Кавказа»[64], на аверсе которых были отчеканены пронзающий гору поезд и над ней -крошечные самолеты.