Адриан не падает. Зрители аплодируют стоя, громко крича, и из-за их крика закладывает уши. Маринетт рвётся неосознанно вперёд, к самому ограждению, словно хочет удостовериться, что все в порядке.
Он утирает перчаткой при с лица, переводя дух. И как она раньше не замечала, с каким трудом ему даётся каждый элемент? Но Кот находит в себе силы ободряюще улыбнуться ей, и, достав привычным движением фокусника откуда-то из-за пазухе красно-алую розу, он дарит её Маринетт, словно в знак извинения за причинённые неудобства.
А Маринетт вспыхивает, и уже сама может сравниться цветом кожи с цветком в своих руках. Но чувствует себя необыкновенно счастливой.
Потому что вот, что значит, ожить: ощущать весь спектр эмоций, от негативных, до самых радостных; быть ослеплённой волшебными огнями цирка и мокнуть под проливными дождями Амстердама; загрустить и заволноваться, а потом вздохнуть с облегчением, потому что обошлось. Чёрное-белое, белое-чёрное. Две стороны одной натертой до блеска монеты - жизни.
We'll be the light that's shining Мы станем сияющим светом,
Bottle up and keep on trying Сцепи зубы и продолжай свои попытки.
You can prove there's more to you Ты можешь доказать, что ты лучше.
You cannot be afraid Не нужно бояться.
So come alive! Итак, оживи!
Tightrope
Пламя свечи отражалось в голубых глазах девушки, сидящей перед зеркалом. Снова засидевшись до поздней ночи, она и не заметила, как накатила тягучая дрёма, увлекая мысли за собой далеко-далеко.
Человек бодрствует, но взгляд становится неясным, каким-то мутным, направленным в пустоту. Тогда ты понимаешь, что человек этот, хоть и сидит перед тобой, но находится своим разумом за тридевять земель, в стране грёз и фантазий, подгружаясь все глубже в океан меланхолии.
Распущенные волосы слегка вьются от влажности, свободно лоснясь на прикрытых платком плечах и опускаясь ниже, к лопаткам. Маринетт выглядела... на удивление несобранной, сгорбившись в маленькую незаметную фигурку за своим рабочем столом. А в голове лишь один вопрос: почему?
Рано или поздно в жизни наступает переломный момент, когда все, что казалось тебе безумно важным и единственно истинным, становится надуманным и призрачным, словно дрожащее от лёгкого сквозняка пламя свечи. Но ты не хочешь это отпускать, не хочешь признавать, что это все - всего лишь тени, пляшущие на стенах. Их иллюзорный танец выглядит хаотичным, однако в душе продолжает теплиться надежда, что все пройдёт, и тени рассеются. Так ведь всегда происходит: стоит лишь солнцу показаться из-за горизонта, и все снова становится... ясно.
Так в какой же момент это произошло? Маринетт не могла вспомнить. Она была уверена, что абсолютна счастлива и довольна, более того, любима - непозволимая роскошь для большинства женщин в их время. Так что же изменилось?
Маринетт не помнила отчетливо... они были на пути к Парижу, когда... ах, да.
Утро наступило, как обычно, в пять. Ещё темно, но небо уже потихоньку озарялось розовато-желтыми лучами. Её любимое время суток, когда сначала все, что ты слышишь - это тишина, а потом просыпается жизнь. Совершенно постепенно: запоет первая птичка, вторая, заскрипят насекомые в кустах, раздастся заспанный голос откуда-то с другого конца улицы. Так просто. Так красиво. Как будто бы задумано кем-то свыше: именно так приходит утро. И никак иначе.
- Значит, Париж? - Маринетт с замиранием сердца смотрела вдаль, туда, где по ее представлению, расположилась столица Франции. Она немного волновалась. В конце концов, совсем скоро ей удастся побывать на родине отца.
- Аха, - прошепелявил Адриан с зажатой в зубах веревкой, которую у него все не получалось нормально завязать. Веревку эту они вместе пытались приспособить под сушку для белья, протянув её от рядом стоящего дерева до их маленького общего фургончика.
- Давай помогу, - Маринетт встала на цыпочки, стараясь зацепить злосчастный узел, но верёвка все не поддавалась. Под давлением их нехитрых манипуляций она треснула и оборвалась. - Ох... прости. Плохие из нас вязальщики узлов.
- И не говори, - Адриан рассмеялся, наблюдая за тем, как по грязной тропинке разлетается постиранное белье.
Маринетт раздраженно сдула с глаз отросшую челку. Конечно, пускай смеётся. Стирать-то заново все равно ей.
Из соседнего фургончика к ним непоседливо выкатился Бобби - круглый, словно шар, мужчина с блестящей лысиной, отвечающий за дрессировку животных.
- Эй? Кот! Тебе письмо! - в шутливом реверансе он вручил Адриану потрёпанный конверт и, так же смешно раскланявшись, покатился к себе обратно.