- Надеюсь, никто не узнал, кем ты являешься на самом деле, - тяжелая рука ложится на плечо и давит, давит, будто это не человеческая плоть, а осколок скалы. Адриан недоуменно смотрит в глаза отцу - не самая лучшая фраза для приветствия после стольких лет разлуки. Отрицательно качает головой, не в силах сглотнуть комок в горле. Холодно. - Отлично. На сегодня отдыхай. У нас завтра много дел.
«У нас завтра много дел», - мысленно передразнивает его Адриан, едва сдерживая усмешку. Так и хочется спросить, какие у них вообще могли быть общие дела. Отец - человек из льда и стали, ему чужда эмоциональная составляющая в принципе. Адриан даже не заметил на его лице следов скорби по смерти Феликса: Габриэль тут же нашёл ему замену, вспомнив про своего младшего сына, который ему и даром не нужен был раньше.
У отца одна цель: пока есть силы, подготовить надежную замену себе. Чтобы славный род Агрестов продолжал своё существование, не ударив в грязь лицом.
Как же тошно... от того, что Адриан не мог сказать «нет». Он знал, что в сложившихся обстоятельствах принять пост почившего брата - это его долг, и ни о какой свободе выбора тут речи идти не может.
В потаённых уголках сердца остались громкая музыка цирка и нежная улыбка Маринетт Дюпэн, с которой, как он думал, у него есть будущее.
Он ошибался. И раскаивался в этом. Но все оказалось не так страшно, как Адриан думал изначально - за столь недолгое время Маринетт стала своей в дружной семье цирковой труппы, они защитят, не бросят её - а Чёрного Кота она забудет, как самый страшный сон. В любом случае, чёрные коты приносят только несчастья.
Но Адриан не хотел, не хотел, чтобы она его забывала. Хотел, чтобы помнила. Помнила каждую проведённую вместе минуту, каждую улыбку и каждый поцелуй. И чтобы эти воспоминания отдавали приятным теплом в области сердце. Так же, как и у Адриана.
Да, он чёртов эгоист. Придётся с этим смириться и жить потихоньку - погребая себя под ворохом бумаг и забот, которые ему чужды и противны.
Интересно, сколько ему придётся выслушать насмешек в высшем обществе, и как отец объяснит его побег? На первом же балу дамы будут шептаться, прикрывая лицо веером, а в глаза ему улыбаться, скаля зубы. Каждая из этих шептуний выдумает собственную сплетню и разнесёт её по всей округе, потому что это - единственное, что может скрасить их скучный вечер, когда никто не зовёт на танец.
А впрочем, Адриану не привыкать. Ему знакома эта тьма, когда люди осуждают тебя просто за то, что ты - это ты, что ты не такой, как они. Они чешут своими грязными языками и говорят тебе: «Беги. Никто не полюбит тебя таким».
Адриан терпел это, сжимая зубы. Не реагировал на насмешки, жил по заветам отца, его отца и его праотца. Подобно титану, удерживал на своих плечах боль и разочарование, пока внутренний голос не сказал ему: «Все, хватит».
Он тогда решил, что не позволит никому сломить себя. Вера в то, что он может найти в этом мире место, где он почувствует себя на своём месте, ослепила его. Притупила чувство долга, убедила его в том, что семья справится и без него - даже, более того, отец будет рад избавиться от балласта.
Да, это были прекрасные годы его жизни; ему довелось почувствовать себя поистине прекрасным. Он бил себя в груд, маршируя в ритм, готовый повторять: «Это я. Смотрите, мне не за что извиняться. Я такой, какой я есть. Я - это я».
Вкус свободы сладок. Крылья отрастают быстро, но ломаются быстрее; на это уходит намного меньше усилий.
И вот, он здесь. Снова.
Шикарный особняк и просторный балкон в его комнате, которая совершенно не изменилась за прошедшее время и терпеливо ожидала своего хозяина. Чистое постельное белье, мягкая перина - все это не шло ни в какое сравнение с тем подобием кровати, на котором они спали с Маринетт в их компактном вагончике.
Поддавшись какому-то непонятному порыву, Адриан повалился прямо в одежде на постель, сминая простыни, и уставился в потолок. Зачем он снова здесь?
Неужели действительно для того, чтобы встать по правую руку от отца, а потом и оказаться на его месте, смотреть отстранённо вдаль и стать ничего не чувствующим механизмом?
И тут же в контраст этому воображение нарисовало его теперь уже невозможное счастливое будущее, с простым домиком где-то в пригороде, наполненным искренним смехом, большой-большой семьей и... с Маринетт под его крылом.
Боже мой, это все было так близко, так осязаемо. А теперь разрушилось, рассылалось в прах и развеялось пылью по залам роскошного особняка.