Молясь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы он не опоздал.
And we will come back home
And we will come back home
Home, again!
***
Маринетт утёрла пот со лба, затаскивая в вагон последние мешки. Она, Барнум и сиамские близнецы должны были ехать с частью вещей по железной дороге, пока другие более медленно добирались на лошадях до следующего пункта назначения.
Идея собственной привилегированности не давала ей покоя, но Барнум настоял, чтобы она поехала с ним. По заверениям директора цирка, у него появились новые грандио-озные задумки для следующего представления, в связи с чем ей как можно скорее следовало приступить к пошивке новых костюмов.
Собрав в узком купе большую часть вещей, она поняла, что их оказалось слишком много — и, более того, некоторые из них были совершенно непригодны к носке. И от них следовало бы избавиться.
Посчитал, что до отправления у неё ещё есть немного времени, она предупредила мистера Барнума, что отойдёт ненадолго, а сама потащила истертые лохмотья к остановке, надеясь отдать что-то местным попрошайкам.
Её взгляд упал на аккуратно сложенные вещи Адриана, что мозолили ей глаза уже некоторое время, и девушка совершенно не понимала, почему оставила их при себе, хотя именно их нужно было выбросить в первую очередь.
Она практически успела смириться, что Кот не вернётся.
Практически.
Это осознание всё ещё было настолько мучительно, что на глазах каждый раз наворачивались слёзы, стоило ей вспомнить о нем. Но прежде, чем зараза распространится по всему телу, заражённую конечность следовало без жалости отрезать — чтобы получить шанс на выживание. Она должна это сделать. Порвать все связи, раскромсав на мелкие кусочки их совместные воспоминания, и тогда, когда-нибудь, ей обязательно станет легче. Ведь время лечит.
«Решено», — подумала она, и вместе с мусором взяла вещи бывшего возлюбленного, намереваясь избавиться от них так же, как он избавился от неё.
В конце концов, он в них больше не нуждался. И вообще не нуждался ни в чем и ни в ком — глупо было бы не признать, что цирк никак не мог заменить ему знатную фамилию, статус и богатство.
Прохладный ветер трепал иссиня-чёрные волосы, когда девушка вышла на перрон. Пахло потом и толпой, немытыми телами работяг и дымом заводов, но это был обычный людской запах. Именно так пахли обычные люди, не имевшие парфюма, пудры и цветастых шёлковых одеяний. Они эти обыкновенные люди были прекраснее всех тех, кого она встретила тогда на балу.
Вот и всё.
Она улыбнулась, оставляя на земле мешки и, сделав шаг назад, хотела было обернуться и направиться снова к своему вагону, когда сквозь мираж до неё донёсся голос:
— А это, кажется, принадлежит мне.
Never Enough
Гастроли постепенно подходили к концу. Маринетт не могла сосчитать количество городов, где ей удалось побывать, а лица людей слились в одно расплывчатое пятно — так много их было, и такими незначительными они казались, несмотря на на ранги, титулы, деньги и родословную.
Так ли они отличались от неё, дочери обычного пекаря? Что с ними стало бы, проведи они пару лет в Америке, где традиции отходили на второй план и считались изжившими себя? Приглянулся бы им новый мир возможностей, или предпочли бы они продолжать гнить в своём болоте, пока следующее поколение не взяло бы бразды управления в свои руки?
Но такие размышления посещали её только в свободное время, в остальном же — она посвящала себя совершенно другому; жила моментом, чувствуя окружающий её мир кончиками пальцев, позволяя легкому ветерку петь свою заунывную песнь и теряться в её волосах.
— Ты изменилась.
Девушка подняла взгляд на Адриана, остановившегося рядом. Сама она сидела на палубе, опасно свесив ноги за борт, но страха упасть не было: море было удивительно спокойным.
— Ты тоже, — усмехнулась Маринетт.
Адриан покачал головой.
— Просто сам не знал, за сколькими масками прятался. Потерялся так, что чуть не упустил целую жизнь.
Маринетт не стала спорить. Она приняла его извинения, но, вместе с тем, ей понадобилось время, чтобы простить: последние пару месяцев они в присутствии друг друга несмело опускали глаза и пытались скрыться. Благо, в цирке всегда было, чем заняться.
Но сейчас ей стало намного легче.
Она развела руки в стороны, словно пытался обнять весь мир и на полном серьезе спросила:
— Неужели ты думал отказаться от всего этого? Ради чего? Я не понимаю.