Кровь прилила к ушам Маринетт. Сейчас или никогда. Либо она примет его руку и навсегда покончит с рутиной, сбежав с любимым человеком, либо будет жалеть до конца своих дней о том, на что когда-то не решилась по собственной глупости.
Дрожащая ладонь легла в кожаную перчатку, и Адриан сжал её крепко-крепко, давая понять: она упустила свой шанс вернуться к обычной жизни. Теперь она целиком и полностью принадлежала ему.
- Но, помни, ты обещал мне яркую жизнь и свободу, - как бы между прочим заметила Маринетт, но уже без былого напряжения. Все стало так легко, так понятно, что и не разберёшь - где была правда, а где - ложь. Но отступать было некуда. И эти счастливые зелёные глаза напротив, они светились мягким огнём, согревая, обещая беззаботную и радостную жизнь. Такую, к какой стремилась Маринетт, каким бы безумством это сейчас ни казалось.
Родители поймут: папа и сам когда-то решился на такой шаг. Разве пойдёт он против счастья своей дочери?
Маринетт почему-то была уверена, что нет.
А пока она неслась по темным переулкам, следуя за человеком, который обещал показать ей другой, отличающийся от её собственного, мир; и ветер свистел в ушах, а им в след улюлюкали уставшие работяги, возвращающиеся с завода.
Маринетт было плевать. В одно мгновение за её спиной словно выросли крылья. Она поддалась искушению.
__________________________
Выделенный курсивом текст - это слова песни The Other Side из фильма «Величайший шоумен».
A Million Dreams
Деревянное старое суденышко не внушает особого доверия, учитывая, что плыть им - через весь океан, что очень-очень опасно.
Но у Маринетт сильно-сильно бьется сердце, но далеко не от страха. Она бродит по скрипучей палубе, запрокинув голос вверх, и разглядывает грязные потрепанные паруса, пока что свисающие мертвым грузом с высоких мачт. Глаза слепит яркое солнце, то и дело показывающееся из-за слоистых облаков, а легкий летний ветерок треплет распущенные волосы, выпущенные из косынки.
Девушка широко улыбается, прикрывая глаза рукой, и на душе так хорошо-хорошо, словно она - этот самый ветерок, который наконец-то вырвался наружу, вкусив вкус свободы и ощутив запах солёного моря.
- Осматриваешь свои новые владения? - зелёные глаза смотрят на неё насмешливо, по-кошачьи. Маринетт впервые видит его без костюма, и это немного отвлекает, несмотря на то, что она всегда знала, что тесный чёрный костюм не был его кожей, а уши - искусственные.
Маринетт смеётся и расставляет руки в стороны, будто бы хочет обнять весь этот мир вокруг, каждую его частичку.
Она сбежала из дома, надеясь оставить маленькую лаконичную записку, но отец буквально схватил её за руку, непонимающе рассматривая свою обычно кроткую, спокойную дочь. Ни мама, ни папа не знали, что Маринетт была способна на безумства. Они и не подозревали, какая буря чувств скрывается за непроницаемой маской девушки. В глазах мистера Дюпэна затаилась призрачная грусть, когда он понял, насколько ошибался.
И отпустил, пообещав, что решит все проблемы с матерью, лишь бы сама Маринетт была счастлива на другом конце света.
Жалела ли девушка о своём выборе? Сейчас, стоя по правую руку от мужчины, который пообещал ей показать ту настоящую жизнь, которой она была лишена до этого, у Маринетт не оставалось и тени сомнения в том, что она поступила правильно.
- Когда мы уже отправляемся? - спросила она Адриана, пропуская мимо ушей его шутливое замечание. Конечно же, это был не их корабль, и даже не корабль трупы - они тут просто пассажиры. - Не терпится увидеть открытое море!
- Было бы, на что смотреть там. Со всех сторон вода, - Адриан пожал плечами. - А вот то, куда мы плывем...
Он прикрыл глаза, представляя себе Старый Свет. Узкие, уютные улочки, выложенные брусчаткой, прижатые в тесноте друг к другу маленькие домики, словно переходящие из одного в другой. Молчаливые, где-то строгие, но интеллигентные люди, которых в Америке днём с огнём не сыщешь. Да, он скучал...
- А ты был там, по другую сторону океана? - глаза Маринетт горят огнём любопытства. Они никогда не путешествовала, и только из книжек о других странах, где все отличается от дома: люди, повадки и даже язык. Папа говорил по-французски, но никогда не учил этому свою дочь, в кругу семьи они все разговаривали только по-английски.
Кот кивнул.
- Да, был, - с его лица вдруг сошло привычное лукавое выражение, уступив место едва уловимой меланхолии. - Я родился в Париже.
- Ого, Париж! - Маринетт захлопала в ладоши. - Папа родом из Парижа!