Не разозлился император, только по шрамам полузажившим на щеке взглядом прошёлся.
— Познакомился, значит. Ну хоть жив остался.
— Едва в клетку с тиграми не угодил.
Император поджал губы, словно тоже оценив изобретательность казни.
Шэрхан потер щеку:
— Как же тебя на такой злющей угораздило жениться?
Император сплел пальцы и на колени положил. Длинные и сильные это были пальцы. Сжимали бы хорошо.
— Обязанность императрицы — управлять двором. Мне некогда за каждым евнухом, конкубиной и служкой следить. Дворец большой, четыре тысячи человек. Управлять такой армией дело нелёгкое — не каждая женщина справится. Императрица держит всех в порядке и строгости, за это я ей благодарен.
— В порядке? В строгости? — возмутился Шэрхан. — Да губит она твоих девиц. В смертном страхе держит. Режет, бьёт, на деревья сажает. Что ими управлять? Какая их провинность может быть? Что они тебя слишком сильно ублажают? Каждая из них только об этом и мечтает.
— Ошибаешься, — сказал император. — Каждая из них мечтает стать императрицей. А препятствие, что стоит на пути, можно и убрать. Мою императрицу пытались три раза отравить, два раза взорвать порошком и один раз задушить подушкой. А нашего первого ребёнка утопили в колодце.
Говорил об этом ровно, холодно. Шах и мат теплее объявлял. Привык? К предательству, ненависти, смерти близких? Интриг и ругани и при джагорратском дворе хватало, но смерть каждого брата все еще свежим шрамом на сердце кровила. А тут… ребенок…
— Бедренец, — только и мог ошалело выдохнуть Шэрхан.
Император прищурился:
— Такого слова у вас не знаю. Что значит?
— Трава такая для приправы — острущая. Но слово значит, что все так худо, что другого и не подберешь.
— И то правда, — согласился император. И повторил мягко: — Бе-дре-нес.
Улыбнулся Шэрхан на произношение ласковое.
— Все спросить хотел, откуда так мхини хорошо знаешь?
Император пожал плечами:
— Языки люблю. Несколько книжек у ваших купцов выторговал. Читал, разобрать алфавит пытался. Даже Вэя заставил выучить, чтобы разговор тренировать. — Добавил с сожалением: — Вот только настоящего джагорратца под рукой не было. Так что акцент есть.
— Красивый у тебя акцент, мне нравится, — сказал Шэрхан, а потом вдруг почувствовал, что щёки потеплели. Чего, спрашивается, брякнул? Опустил глаза — давненько они фигурами не двигали. Чей ход-то? Закончить бы уже поскорее да разойтись, а тут император, как назло, снова остановился, фигурку резную в руках теребя.
— Не голодаешь больше?
— Нет, лучше теперь. Спасибо.
Два хода до мата осталось-то. Ставь уже коня своего куда хочешь. Не поможет.
Не поставил. Деревяшкой по пальцам постучал. Шэрхановы глаза так и прилипли к пальцам. Томно в груди становилось, когда на них смотрел. Да что уж там, и губы тонкие нравились, и росчерк глаз чёрных, и скулы точеные. Весь он что твой ферзь резной, грубый, из линий чётких. Поставь на доску и не отличишь.
— В остальном как осваиваешься?
Шэрхан дернул плечами:
— Осваиваюсь.
— Драконам, говорят, усердно молишься.
Говорят, значит. Докладывают.
— Молюсь.
Каждое утро и вечер по три часа на коленях перед статуей змеиной в толпе общей отстаивал. Пока соседи молитвы бубнили, успевал помедитировать, третий глаз попробовать открыть и каждую мышцу отдельным усилием потренировать. Вот ведь, смеялся в детстве над искусством ментальных тренировок — кому ж понадобится без настоящего напряжения силу качать, когда вот тебе меч, вот лук, вот партнёры по тренировке — а смотри-ка, пригодилось. За месяц не потерял формы.
Император наконец поставил коня:
— Говорят, собачек конкубиновых на стражников научил гавкать.
И это донесли. Шэрхан двинул ферзя вперед.
— Да разленились, будто подушки мохнатые лежат весь день. А собаки все же, хоть и мелочь. Пусть девиц твоих защищают, уже какая-никакая польза.
Император пристально посмотрел:
— Скучаешь?
Заскребло что-то в горле. Зацарапало. Отвел глаза.
— В четырёх стенах не привык сидеть.
Император поразглядывал доску. Покрутил в руках своего ферзя.
— На коне ездишь? Засиделся я. Давненько на охоте не бывал.
Шэрхан кивнул:
— Верхом проехаться не прочь. Животных, правда, ради забавы не убиваю.
Поглядел император словно с удивлением.
— Не такой ты, каким я себе представлял, Тигр. — Поставил на доску ферзя: — Шах и мат.
Шэрхан аж рот раскрыл. Уставился на фигуры. И вправду… Как же это он пропустил? Вот ведь, зубы заговорил, падла.
— Ну ты и…
Поднял глаза и увидел улыбку. Хитрую, как демон знает что. И сам улыбнулся.
— Еще партию? — спросил император, все еще зубы показывая.
— Давай, — сказал Шэрхан.
Отодвинул подальше горшок с углями. И так жарко было.
А на следующий день кто-то донёс до старикашки Вэя, что Шэрхан по ночам своему богу молится. А тот, о платье запинаясь, побежал с докладом к императрице.
Шэрхан ни о чем таком не знал, посему к очередному собранию у дочери дракона готовился спокойно. Оделся понаряднее, закутался в ярко-синюю робу с птицами длинноногими, под грудью зелёной лентой подпоясался. Подумав, напялил и бусы. Все как положено, чтобы и кобра клыков не подточила.
Знал бы, чем день закончится, голым бы пошёл.
9
Началось все по старой схеме. Они бились лбом, императрица плевалась ядом. Пару девиц нашли в чем-то виновными. Одну избили прямо тут, перед троном. Вторую с рыданиями увели. Даже и лучше, что ничего не понятно. Было тошно и как-то безысходно.
А потом в унылой тишине гулко ухнуло, как плевок с моста в речку: «Хуу». Шэрхан уже уразумел, что это они его так звали. Тигр.
Желудок сжался. Теперь-то чего надо? Снова когти зачесались? Медленно поднимаясь, встретился глазами с Йиньйинем. Так, на всякий случай. Вдруг в последний раз? Парень глядел на него с мольбой: мол, скажут рычать — рычи. Шэрхан коротко кивнул. Зарычит, чего уж.
По указу Вэя подошёл, перед троном встал. На тапочки новые уставился — ярко-красные, с лисичками на носках.
— Презренный варвар, — с места в карьер завопил Вэй, сначала говоря на цзыси, а потом переводя на мхини, — в присутствии прекрасной дочери дракона не смей врать и увиливать. Признайся в великом своём прегрешении и прими наказание со смирением и благодарностью.
Аж с благодарностью?
— Да ты объясни членораздельно, в чем провинился-то, — сказал Шэрхан сквозь зубы. — А то у вас ведь и не уследишь.
— В самом страшном прегрешении ты виновен. За что и смерти мало.
Выпучив глаза, Вэй сказал какое-то слово на цзыси, и комната в ужасе задохнулась.
Шэрхан напрягся. Куда ж он так вляпался? Перед кем восемь раз вместо девяти лбом ткнулся? На какую тварь драконскую косо взглянул?
Сколько бы домыслов ни мелькнуло в голове, до правды бы ни за что не докопался.
— Язычество! — страшным голосом перевёл Вэй, и девицы снова вздрогнули, пятой точкой чувствуя тяжесть Шэрханова преступления.
— Язычество? — только и мог повторить Шэрхан. — Да с чего это?
— Видели тебя надёжные глаза, — усмехнулся Вэй. — Как разговариваешь по ночам с богом своим, молитвы читаешь, жертвы приносишь. Что, отпираться будешь?
Надёжные глаза, значит, видели. Да чего темнить, ясно же, чьи это зенки продажные донесли. Кто, кроме Кляксы и Линялого, сдать его мог? Не Йиньйинь же.
— Буду отпираться, — сказал Шэрхан. — Не молитва это была. Медитация. Упражнение для познания себя. Укрепление внутренней силы. Тошно мне тут у вас, вот и приходится по ночам дух боевой поднимать. А про жертвы — это вообще клевета. Травы над огнем жгу, так это чтобы тепло было и пахло приятно. А ежели кому не нравится, — добавил он громко, в глубину комнаты голос направляя, — так пусть тот человек в глаза мне скажет.
Вэй перевёл, с императрицей посовещался. Она, по взгляду, только еще сильнее развеселилась.