Не сразу слова нашлись, злость горло перехватывала.
— За что? — только и смог выдавить.
— О чем ты?
Сжал Шэрхан кулаки до хруста.
— Один светлый человек на весь твой гадюшник, да ведь и того со свету сжил. Доброта глаз мозолила? Что ж ты за зверь!
Поднялся император, из-за стола вышел, по ступенькам к нему спустился. Давай-давай, ближе подойди, чтобы проще бить было.
— Объяснись, — тихо сказал император. — Или замолчи.
— Нет уж, не заткнешь меня больше. Он всего-то и мечтал, что тебе понравиться, а ты, подлюга такая, убийц подослал.
Схватил император за плечи, будто знал, что не выдержит сейчас Шэрхан.
— Успокойся, — рявкнул, от себя отталкивая. — Перец совсем мозг расплавил? Стал бы я убийц посылать, когда палачей двести голов? — выпрямился, шапку императорскую на голове поправил, отступил на шаг. — Правильно я понимаю, что ты про Дин Чиа говоришь? Убили?
Кивнул Шэрхан. Мысли от горя путались.
— Так ведь его вчера… на пути к тебе… ты же его вызвал…
— Никого я к себе вчера не вызывал. У императрицы день благоприятный был, я даже к ней не пошел. Хочешь, у Вэя спроси.
Тоже мне авторитет.
— Ему еще меньше верю.
Император глянул мрачно:
— Как все было? Кто за ним пришёл?
Да больно он помнит? Ревность глаза затмила.
— Евнух. Кто — не заметил.
Закрыл Шэрхан лицо руками. Пришёл драться, а теперь хотелось себе голову раскроить.
Император взял за плечо.
— Клянусь тебе, никакого отношения к смерти Дин Чиа я не имею. Но что произошло, выясню. Слышишь? — Позвал кого-то из-за двери и стал распоряжения отдавать: — Вызвать мне главного охраняющего ложе, начальника стражи и старшего конкубина. — Посмотрел на Шэрхана и сказал: — А ты пойди и выспись. Выглядишь, как мертвяк ходячий. Смотреть больно.
Шэрхан пошел. Да только не спал. Тишина в комнате была. Не та тишина, что бульканьем чайника теплила, и не та тишина, что тихим шорохом кисточки по холсту вдохновляла, и не та тишина, что дружеским молчанием душу успокаивала. Нет. Тишина была страшная. Одинокая. Отчаянная.
Да и в ней долго не просидел. Пришли за ним совсем скоро и обратно к императору повели.
Думал, нашли что. Виновника ему на растерзание дадут, местью насладиться позволят, но как лицо императора, от гнева чёрное, увидел, так понял — не затем привели. Кинули его стражники на колени, лицом в ковер ткнули. Алебарды наставили. Только и успел увидеть надменного Бамбука в углу, да рассвирепевшего императора, что глазами не слабее палки нефритовой жалил.
— Когда ты пришёл меня в убийстве обвинять да зверем обзывать, забыл ты сказать, что вы с моим конкубином связь греховную имели.
Шэрхан взглянул было вверх, но под давлением оружия снова в ковер уткнулся.
— Чего?
— Видели вас. Что прелюбодейством занимались, прямо в комнате. Да как посмели!
Вот ведь сволочь Клякса. Подглядывал, значит. Разозлиться бы, да сил не было. Все потускнело со смертью Йиньйиня, безразлично стало. Разве что не хотелось, чтобы имя доброе с грязью смешивали.
— Не было между нами ничего. Не любовник он мне — бхай. Не знаешь ты слова такого, нет его на мхини. Только на хапхи. Брат это. По духу, не по крови. Человек, за которого и умереть не жалко.
— Не верю, — бросил презрительно император.
— Да уж конечно не веришь. Откуда тебе про такое знать. Всю жизнь с девками ядовитыми да безмудями кровожадными, откуда тебе про дружбу знать?
Не усидел император на троне, вскочил и вплотную подошел. За волосы схватил, заставляя в глаза посмотреть.
— Его я выброшу в яму, чтобы гнил. А тебя… — попыхтел, наказание придумывая, а потом отпустил хватку и в сторону обратился. Спокойно и холодно. — Пятьдесят плетей. — Помолчал и добавил: — Не жалеть.
Вытолкали Шэрхана из тронного зала и вниз по лестницам, по знакомым уже коридорам, в тюрьму в сопровождении Бамбука отконвоировали. В камеру не повели, на этот раз меж двух столбов приковали. Знакомый палач ему тихонько кивнул в приветствие.
— Пятьдесят плетей, — сообщил довольный Бамбук. — Приказано не жалеть.
— Так ведь… — начал палач растерянно.
— Делай как приказано.
Палач посерьезнел. Подошел и сказал тихо:
— Прощай, Тигр. Детям буду рассказывать, что от моей руки пал.
Да неужели уж пятьдесят плетей…
Первый удар опалил лопатки, словно прут раскалённый под кожу загнали. Желудок в горло ударился. Слезы из глаз брызнули. Дернулся Шэрхан на цепях. Выдохнул криком, а вдохнуть уже не мог.
Значит, все это время приказ был жалеть. Пятьдесят таких и вправду не выжить. На второй удар Шэрхан безвольно повис на кандалах. На третий чернота подступила. А на четвёртый в комнату ворвался Вэй.
— Останови! — завопил. — Заклинаю, господин главнокомандующий, останови!
Палач замер с плетью в руках, посмотрел вопросительно. Бамбук дернул щекой.
— Передумал? — тихо спросил он у Вэя, уверенный, что варвар их речи не понимает.
— Передумал, — также вполголоса ответил Вэй. — Приказано отвязать и в комнату отвести. Сказано, каждый лишний удар мне на спине отразится, так что ты уж пожалей, господин главнокомандующий. Я не этот верблюд толстокожий, не выдержу. Прикажи остановить.
— Будет он нашей погибелью, — горько сказал Бамбук.
— А я сразу говорил, — вторил ему Вэй.
Тяжело вздохнув, Бамбук махнул стражникам. Звякнули кандалы, и Шэрхан не выдержал, на пол рухнул. Казалось, уже не встанет, да плохо себя знал. Когда Вэй к нему двинулся, с рыком отпрянул.
— Успокойся ты, зверюга, — сказал Вэй на мхини, — приказано мне вылечить тебя.
Шэрхан зацепился за стену, вставая.
— Тронешь меня этой штукой, в зад вставлю.
— Ну и мучайся, дурак.
Шёл до комнаты медленно. Как в дверь зашёл, что-то в углу зыбко шоркнуло. Это Клякса в стену вжался. Трясись, гнида. Дойдут до тебя руки. Только не сейчас. Сейчас — лечь. Добрался Шэрхан до кровати, рухнул на живот и зажмурился. Непонятно, чему больнее было, телу или духу.
В тишине полежал, а потом дверь скрипнула. Зашелестели робы, зашуршали шаги — одни приближаясь, другие отдаляясь. Снова дверь закрылась.
Руки прохладные на спину легли. Прикосновения гладкого камня, лёгкие, заботливые, боль из спины вытянули. Скоро уже и не болело. Там.
Погладил император по волосам:
— Прости.
Полежал Шэрхан под лаской.
— Хорошая штука нефрит. Раз — и будто не было ничего. Да ведь только было.
Задышал император шумно. Лбом к лопатками прижался. Губами тёплыми, влажными по позвонкам прошёлся. Снова к шее прильнул.
— Яо, — прошептал в самое ухо. — Мое имя — Яо.
Поздно, Яо. Нет больше ценности в этом знании. Себе оставь.
Закрыл Шэрхан глаза устало.
Император поднялся.
— Я обещаю тебе, Шэрхан. Я найду того, кто убил Дин Чиа. Этот человек пожалеет, что родился.
Когда за ним закрылась дверь, Шэрхан сел. Нет уж, император. Нет тебе больше веры. А вот на себя надежда есть. Найдёт Шэрхан убийцу сам. И покарает — сам.
На следующий день выудил перед молитвой Линялого. Тот забегал глазами в поисках Кляксы, но не сбежал, так что вместе зашагали к глиняному дракону на площади.
— Ты ведь не мразь, как этот, у тебя сердце есть, я же вижу, — сказал Шэрхан, на колени перед летающей змеёй вставая.
Насупился Линялый, рядом с ним опускаясь:
— Не говори плохо о старшем конкубине.
Сказал не от страха, а будто по правде задело. Ну, сердцу не прикажешь.
— Прости, — Шэрхан склонился к земле и прошептал: — Скажи только, что слышал.
— Да всего-то и слышал, что в саду его нашли. Утром, говорят, охрана под яблоней красное увидела. Он уже сильно холодный был.
— Кого-нибудь из охраны знаешь? У кого из слуг могу спросить?