— Теперь что? — тихо спросил Шэрхан.
Император подышал тяжело.
— Ты скажи.
Так, значит. Да только двое в эту игру играть могут. Есть еще время для решения.
— Раздень меня.
Глянул император на Шэрхановы завязки, будто на чудовища невиданные. И себя-то, поди, не раздевал никогда, что уж о других говорить. Ну, все когда-то в первый раз случается.
Дрожали пальцы длинные, пока император с завязками на платье да на курте сражался. Хмурился, губы сжимал, выражение имел до невозможности серьёзное, а когда одежду с плеч потянул, засопел, задышал, румянцем клубничным покрылся. Так-то. Приятнее ведь самому до вкусного добираться.
Посмотрел император на Шэрхана и вправду, будто на тофу в сахарном сиропе. Как завороженный очертил плечи, пробежался по ключицам, провел прохладными пальцами по волоскам на груди. Поднялся по шее и в волосы зарылся. Прижался, носом ухо приятно щекоча.
— Демон ты. Небесами в мучение мне послан.
Разобрало его пойло. На трезвую голову такого бы не сказал.
— А ты на небеса-то не греши. Своей рукой бумажки подписывал, сам решение принимал.
Закивал император:
— Сам. Все сам.
— То-то же.
Поцеловал император в мочку, прошептал:
— Теперь ты меня раздень.
И так уже руки чесались. Расстегнул Шэрхан пояс золотой, потянул завязки, сбросил с плеч одёжки тяжелые. Только не остановился, нагнулся и штаны вниз потянул. Одними рассказами сыт не будешь, пора и реальному Шэрхану на флейте бамбуковой сыграть.
Дрогнул плоский живот, задержал император дыхание. Предстал во всем своём великолепии нефритовый стержень. Вот такого и хотелось, гордого и красивого, от желания каменного и почти багрового.
Провел Шэрхан рукой по бархатной горячей коже, сжал в кулаке ствол, бусинку солёную слизнул. Прижал пару влажных поцелуев, а потом насадился до горла. Вверх губами провел, и снова вниз.
Выдохнул император со стоном. В глазах безумие колыхалось.
— Наконец-то ты мне челом бьешь. Я уж думал, не дождусь.
Шэрхан так с членом во рту и заржал. Подавился, закашлялся. Все еще смеясь, отер губы и посмотрел нагло снизу вверх:
— Считай.
Обхватил под головкой губами и дернул вверх. Глянул с вызовом.
Император сглотнул:
— Раз.
Шэрхан прошёлся языком по всей длине вниз и обратно.
— Два.
Шэрхан медленно насадился, замер, а ладонью драконьи яйца обхватил. Погладил нежно и отпустил. Несколько раз мелко ткнул в горло членом, а потом с причмоком сдернулся.
Хриплым стал голос императора:
— Три.
Сложив губы тугим кольцом, Шэрхан опустился, зарылся носом в короткие волосы в паху, а пальцем пробежался дальше, по гладкой жаркой коже до самого входа. Император над ним шумно втянул воздух и было дернулся, да Шэрхан быстро задвигал головой.
— Четыре. Пять. Шесть.
Снялся Шэрхан. В глаза, чёрной похотью подернутые, посмотрел и демонстративно палец облизал. Снова член заглотнул. Неглубоко. Губами под головкой игрался, а сам рукой вниз проник. Никуда не рвался, просто приласкал складочки, слюной смочил, подушечкой пальца пригладил. Задрожал император, сжался, и Шэрхан намек понял. Руку убрал, голову вниз опустил и несколько раз от души вбился.
— Семь. Восемь. Девять…
Потянулся Шэрхан вверх, схватил императора за затылок и себе в губы впечатал. Целовал жадно, грубо. Ждать уже не было сил, страсти-то не река, а целый океан подкопился. Оторвался. Сделал несколько вдохов.
— Доволен?
Император потерся влажным членом о бедро:
— Всегда бы так.
— Всегда челюсть отвалится.
Откинулся Шэрхан на подушки. Руки за голову заложил и ноги раздвинул.
— Давай, делай, что умеешь.
Император помедлил. В глазах не пойми что — то ли облегчение, то ли досада. Но Шэрхановы штаны спускал уже без сомнений. Замер, разглядывая. А потом лбом к паху прижался. Прошептал что-то — с членом, что ли, разговаривал? — и стал облизывать. Коротко и резко, дразня, возбуждая. То вверх по стволу, то вокруг головки. После каждого такого поцелуя хотелось еще, чтобы сильнее и глубже — но милости не было. От пытки хоть вой. Ноги сами собой сильнее разошлись, бедра навстречу томящим губам двинулись, и в этот момент внутрь проник влажный палец.
Шэрхан выгнул спину. Хорошо-то как…
Хозяйничал палец умело, двигался, будто маня поближе, и Шэрхан слушался, как змея факира. От сумасшедшего удовольствия млея, он с лёгкостью впустил в себя и два пальца, и три, но вскоре и этого стало мало.
— Давай уже, не могу больше.
Запахло маслом цветочным вкусно. Скользкие пальцы ткнулись внутрь, смазывая сильнее. Теплый член лег между половинками. Император навис, щекоча грудь длинными волосами.
— Позволишь?
Шэрхан разлепил глаза. Провел рукой по широкой почти безволосой груди.
— Позволяю.
Повел император бёдрами. Вошёл медленно, давая возможность привыкнуть и отдышаться. Полностью погрузился и замер, будто двинуться боялся. Да Шэрхану тоже не до танцев было. Давно не было члена, слегка отвык. Но даже при этом томном болезненно-приятном чувстве задница распутная ликовала. Требовала ещё. Рвалась в бой, словно грёбаный доблестный воин.
— Двигайся.
Послушался император. Стал толкаться внутрь, сначала тихонько, а потом с размахом. Да не просто так, пальцем в небо, а по-умному, место правильное искал. А как рыкнул Шэрхан от вспышки, весь позвоночник взбодрившей, так туда удары и целил.
Да вдруг взял и выдернул. Подождал, остывая — губы в линию, желваки ходят, брови на переносице сошлись — и медленно вернулся. Двинулся — и снова замер, дыша как медведь. А вот пить меньше надо было, на дольше бы хватило. Где обещанная сотня толчков? Шэрхан не пожалел, еще и сжался как следует. В назидание.
Император вскрикнул и зажмурился. Осознав, что битву с оргазмом проиграет, положил руку на член, но Шэрхан запястье перехватил. В удивлённо распахнувшиеся глаза сказал:
— Рано мне еще кончать, а тебе в самый раз.
Жарко посмотрел император и с поцелуем прильнул. Не столько целовал, сколько прикусывал. А потом уткнулся в висок и стал долбиться с такой силой, будто к полу пытался пригвоздить. Кончил со стоном. Придавил тяжёлым потным телом и затих.
Подождал Шэрхан для приличия, сколько смог, и из-под императора вывернулся. Бедра сзади оседлал. Волосы спутавшиеся со спины смахнул.
И не помнил уже, когда у кого-то первым был. Так, по-молодости разве. Да ведь идиот неопытный — саблей много махал, а как правильно бить не знал. Теперь же хотелось сделать по уму, чтобы кое-кто не пожалел.
Поначалу просто гладил — по спине, плечам, бёдрам. Лопатки целовал, шею вылизывал. Наконец лег, накрыл собой, как одеялом, членом в тёплую ложбинку вжался. К уху склонился.
— Позволишь? Яо…
Этого ждал. Чтобы первое безумство и водка уже отступили. Чтобы головой решался, не членом.
И секунды Яо не сомневался.
— Позволяю.
Съехал Шэрхан по ногам и в хризантему губами зарылся. Вылизывал на совесть, пока дыхание сверху не участилось, пока зажиматься Яо не перестал. Тогда маслом щедро полил и пальцы в дело пустил. Эта ласка девственному цветку оказалась знакомой.
Так и не вынимая пальцев, Шэрхан поднялся, чтобы усмехнуться в ухо:
— Никого не пускал, а расслабляться умеешь. Сам себя ублажал? — Помолчал и добавил: — Обо мне думал?
Яо застонал, ухо раскраснелось.
— Не мучай.
— Да как же, ты меня уже во всех позах в записках поимел, а я, значит, не мучай? Я за справедливость. — Добавил масла, ещё пальцами повозил. Потом книжка вспомнилась и сказал серьёзно: — Ты скажи, если как-то по-особому хочешь, — там же чего только не было.
Тихий голос у Яо, хриплый:
— Просто возьми.
Застучало сердце от слов, напрягся член, и без того столбом стоящий. Пальцы дрожали, пока головку приставлял.
Снова книжка вспомнилась. И его, Шэрханова, задница, императорской фантазией каждую неделю паханная. По полночи ведь расписывал, как вертел его. Теперь молчит, небось?