— Твоя, значит. — Приветственным жестом Бала сложила руки перед грудью: — Добро пожаловать в лагерь смертников, император. Устроим в твою честь пир. Пойдем, братец, столы уже накрывают.
— Погоди, — сказал Шэрхан. — Поговорить с тобой хочу.
Бала отмахнулась, к общему залу шагая.
— А я с тобой не хочу.
— Почему?
— Потому что знаю, что ты мне скажешь.
Остановилась, сопя, дернула за рукав и в комнату пустую затащила. Померила песочный пол шагами, губы пожевала.
— К предательству будешь меня склонять, клятву нарушить будешь просить, разве нет?
— Буду, — ответил Шэрхан. — Чего отпираться.
— А долг что? Сам ведь только о нем и твердил.
— А что долг? Долг перед Пракашкой мы с тобой выплатили. Я — когда зад свой за порошок продал, а ты — когда полгода в самом пекле от чудовищ отбивалась. Долг наш теперь перед Джагорратом. И этот долг мне говорит, что плохие вещи наш махараджа делает. И должны мы показать ему, что такого не потерпим.
Бала подергала кольцо в носу и цепочку, к уху от него тянущуюся.
— Да ведь клялась я ему в верности. Колено преклоняла.
— А он тебе за это? Что, не вижу я, что полупустой у тебя загон слоновий? Что стрел в колчанах у лучниц с десяток? Что пир твой картошкой одной пахнет? Когда тебе подмогу обещали?
Бала прикрыла устало глаза. К стене прислонилась.
— Два месяца назад.
Шэрхан тихо рыкнул.
— А порошок?
— Ни крошки не дали. — Бала постояла, в окно невидящим взглядом смотря, а потом рявкнула: — Да что же ты хочешь от меня? Чтобы я гарнизон бросила и с тобой на Джагоррат пошла? Чтобы тварям путь по нашим деревням до самой столицы открыла?
— Да, — сказал в наступившей тишине Яо. Шэрхан и забыл, что он с ними увязался. — Судя по силам, наступающим с той стороны скалы, одним гарнизоном вам не удержаться. Вас сметут, уничтожат, с землёй сравняют.
— Что-нибудь новое скажи, — угрюмо отозвалась Бала.
— Единственный путь — это отступление. Нужно разослать сообщения остальным гарнизонам с распоряжением выдвигаться на столицу. Снарядить гонцов по деревням, приказывая бежать, сжигая свои дома и посевы. Ежели одумается ваш махараджа, армию асуров на подступах к дворцу увидев, то на переговоры пойдёт. Если нет — силой возьмём. А когда за стенами будем, я покажу, как из порошка моего делать бомбы метательные, как их под землю прятать так, чтобы враги сами подрывались. Вы и мечи ни разу не достанете, а асуры ваши, поджав хвосты, домой сбегут.
Бала уставила руки в бедра:
— Да замок ведь не песочный. С разбегу не взять. А коли зажмет нас между воротами запертыми и армией асурской? С двух сторон атаки не выдержим.
— Вот поэтому нельзя терять ни минуты.
Бала помолчала, обдумывая. Повернулась к Шэрхану:
— А потом что? Допустим, победим. Допустим, прогоним на время асуров. Дальше что?
— Дальше… я договорюсь с Пракашкой. Заставлю раджей в правах восстановить. Контроль над порошком нам отдать.
— Дурак ты, если думаешь, что Пракаш добровольно на твои условия пойдёт.
— Значит, посмертно пойдёт, — сказал Яо.
Шэрхан повернулся с рыком.
— Говорю тебе, брата убивать не собираюсь. И тебе не позволю.
Яо встретился с Балой глазами, ближе подошел. Сказал ей вполголоса:
— Знаешь же, что он хорошим махараджей будет. Почему сомневаешься?
Глянула Бала искоса, открыла рот, чтобы гадость какую сказать, но передумала. Ответила так же тихо:
— Да я только и мечтаю, что служить королю, которого уважать можно. Но брата корона изгадит. Озлобит, очерствит, испугает. Веру в людей убьёт. Этого не хочу.
Разговаривали, будто и не было его с ними в комнате.
— Да я и не буду махараджей, — встрял Шэрхан. — Как поймёт Пракашка, что нечего ему бояться, что защитник я ему, а не соперник — одумается.
— Хватит, — сказала Бала, косу с плеча откидывая. — Наговорились. До утра думать буду. А сейчас жрать пошли. Танцевать хочу.
Картошка и рис. Вот и весь пир. Но приготовлено с любовью, пятью разными способами, так что не так уж бедно смотрелось. В огромном дворе, прямо под звёздами, разостланы были тонкие ковры, на них круглые блюда с едой дымились. Все как надо.
Прежде чем кто-то из генералов в общий чан пальцы запустить успел, Шэрхан вылил соус из небольшой тарелки, зачерпнул картошки да риса и Яо вручил. Не будет ведь общее жрать, хоть с голоду будет помирать. Под удивленными взглядами Яо достал из рукава палки, еще Юлой выструганные, и стал грациозно рис свой клевать. Вот ведь, даже грязный да больной генералом смотрелся, а мытый да наново причесанный опять император-императором. А уж как на шельме шервани алый форменный смотрелся — просто глаз не отвести. В первый раз со времени побега секса Шэрхану захотелось. Не просто захотелось — зажглось. Прямо тут на коврах бы и разложил.
Вздохнул Шэрхан и щедрую щепотку риса в рот отправил. А как усы отер, почувствовал — разглядывают его чёрные глаза.
Быстро опустели блюда — ни рисинки не осталось — и солдатики за музыку взялись. С десяток барабанов у Балы, и бубны нашлись, и ситар, и флейта. Вихрем бешеным ритм в оборот взял. Кружились до того, что на ногах еле стояли, что воздуха едва хватало, что от улыбки щеки заболели. Вспотел Шэрхан, пришлось аж шервани с себя содрать. А там и любовную песню флейты завели. Шэрхан с мужиками в любви признавался и девиц на свидание уговаривал, а девицы, с Балой во главе, носы кривили. Утверждали, что на любовь им наплевать и без мужиков им хорошо и свободно.
Окончательно упарившись, Шэрхан бухнулся на подушку. Посмотрел на него Яо — и непонятно, что в глазах.
— Как же вы все движения знаете?
— Это как тренировки ваши армейские. Видел я, как Кун Зи солдат твоих муштрует… муштровал… — Снова стал Яо хмуриться, так что Шэрхан руку на плечо ему положил. — Не думай об этом сегодня. До утра время есть. Вон, посмотри лучше на танец. Не просто так ведь дергаются. Каждое движение значение имеет, вместе история складывается. Вот двое влюблённых, разделённых гневом родителей. Девушка говорит, что любит — видишь, пальцы вместе сложила, руку вверх над головой вытянула; а парень ладонью у сердца провел — о долге перед родителями напоминает. А вот у девушки кулак сжат, большой палец вверх, вроде как лук держит — говорит, сражаться за счастье готова. А у парня указательный палец с большим вместе, остальные врастопырку — это клятва. Клянётся, что всегда любить будет.
— А это что? — спросил Яо, когда Бала ко рту руки поднесла и пальцами пошевелила.
— На флейте его бамбуковой, говорит, сыграть хочет, — ухмыльнулся Шэрхан.
Яо не двинулся, только глаза прищурил.
— А он что?
Бала и парень, с которым они танцевали, рядом встали и за талию друг друга взяли.
— Вроде не против.
Долго еще танцевали. Через пару танцев не выдержал Шэрхан, барабан схватил и ритм застучал. Начал размеренно, так что каждый хлопать да ногами стучать успевал, а как разошёлся, зарядил в полную силу, так под конец только четверо на ногах и остались: Бала и трое солдатиков, что с последним ударом на пол повалились. Помог им Шэрхан подняться, обнял, по спине уважительно похлопал. А напоследок вместе все сплясали, танец, где за плечи друг другу держаться надо, жаркими потными телами прижиматься и кружиться до упаду.
— Тигр Джагорратский! — скандировала толпа в конце. — Медведица Ашварская! Да здравствуют благородные близнецы!
После этого расселись на пол в круг и под стук одинокого барабана спели гимн. Хорошо слова о великом Джагоррате в ночи звёздной текли, благодарности премудрому Шу из самого сердца рвались, клятвы о дружбе и долге до слез пронимали.
Наконец, встали в тишине и по кроватям стали расходиться.
— Есть у меня лишняя генеральская комната, — сказала раскрасневшаяся Бала. — Возьми себе, а императора своего к парням отправь.
— Не будет он с солдатней спать, — усмехнулся Шэрхан. — Я уж лучше ему спальню отдам.
— Ну как знаешь. Только выспись, прошу. Как бы завтра ни повернулось, чуется мне, не скоро в следующий раз спать придется. Кьянш, проводи.