Яо смотрел на него свысока:
— И вправду ничему ты у меня не научился. Говорил же я тебе, никому не доверяй.
Подошел близко, царский шлем с головы сдернул и в угол отбросил. В лоб плюнул. На трон сел.
Не может этого быть. Сон какой-то дурной. Чтобы Яо предал? Чтобы змеем оказался? В груди будто нарыв сковырнули.
— Отпусти, — прохрипел Шэрхан.
— Конечно отпущу. Только позже. Сначала дождусь, пока асуры армию твою уничтожат, а сестру и всех твоих генералов на куски порвут. Видишь ли, как начнут асуры атаку, мои солдаты ворота запрут, воинам джагорратским отступление пресекая.
Заболели все отметины, молнией по телу оставленные, заполыхали. Но больше всего во лбу зажгло.
— Не сделаешь ты этого.
— Как же не сделаю? Это ж ты у нас добрый. А я — зверь, разве не так? — Посмотрел взглядом ледяным. Давно так на Шэрхана не смотрел. — Кстати о доброте. Тащите сюда. — На взмах его руки солдаты приволокли Пракашку. Избит был сильно, почти не дергался.
— Нет, — взвыл Шэрхан, — не трогай.
Во лбу пульсировало так, что, казалось, всё тело ходуном ходило.
— Да ты ж никогда не дозреешь. А мне соперник, пусть и вялый такой, не нужен. — Кивнул Одноглазому: — Генерал.
Положили Пракашку головой на лавку, достал Одноглазый меч тонкий и…
— Отпусти, отпусти! — забился Шэрхан. Да Пракашку это не спасло. Прокатилась голова Шэрхану под ноги, глазами пустыми на него уставилась.
Посмотрел Яо насмешливо:
— Говорю же, отпущу. Вот семью твою всю уничтожу, трон себе верну, а там и отпущу. В гарем себе. Главным конкубином будешь, любимая моя кошечка.
Плохо Шэрхан слышал, боль во лбу все чувства затмевала. Мысли копошились мутно, словно пиявки в иле.
— Что ж ты в пол смотришь? — измывался Яо. — Не рад? Посмотри на меня, Тигр.
Солдат дернул Шэрхана за волосы, голову поднимая. Как в тумане Яо виделся. Лицо его безжалостное, глаза хищные. Как ты мог? Да как же ты мог?
— А я и еще могу, — сказал Яо. — Тащите сюда.
Шум да проклятья на асурском раздались, а потом поступь тяжёлая и зов трубный, гневный. Только не это.
Во лбу будто костёр развели. Будто порошка насыпали.
— Не смей, — заревел Шэрхан. — Тронешь — убью. Слышишь? Убью.
Прорезала воздух молния змеистая, и повис Багирка у солдат на руках, куклой многорукой на пол брякнулся. Ещё и ещё раз молния прожгла, и теперь взревела сзади от боли Джаджи, с шумом на пол заваливаясь.
Заметался Шэрхан в хватке железной, последние силы призывая, но молния в затылок парализовала, от боли скрючивая.
— Ну, что же ты, Тигр, молчишь? — продрался колкий голос сквозь пелену огненную. — Снова на меня не смотришь? Посмотри же, ну? — Молния рубанула в позвоночник, заставляя прогнуться. — Посмотри. — Удар в грудь. Удар в голову. — Посмотри!
Крикнул Яо — и как свечку задул. Исчезло всё — и горе, и боль. Шэрхан будто под воду ушёл. Только ухало в висках настырно — посмотри…
Поднял Шэрхан глаза, на чёрные напоролся. Там, в самой глубине, что-то было. Что-то другое, под слоем яда. Что-то настоящее.
На мгновение опал морок, правду Шэрхан услышал.
Посмотри на меня…
Не издевкой слова были. Мольбой.
Посмотрел Шэрхан, да в глазах двоилось, словно на поверхности пруда рябь пошла. Закрыл глаза, рябь унимая. Волна за волной она о берег сознания ударялась, распадаясь, над болью телесной и душевной поднимая. Спокойно на душе стало, будто во сне глубоком, исцеляющем.
Посмотри…
Закрыл Шэрхан глаза плотнее. Посмотрел. И наконец увидел.
Мир, в тысячу красок, доселе невидимых, раскрашенный.
Асуров, к стенам Джагоррата подступающих.
Терракотовую армию, по дороге пыльной от второго портала вышагивающую.
И Яо увидел, на троне сидящего. Воздух вокруг тела смертельно-зеленый, кожа серая, глаза запавшие, по лицу кровь бежит. А над головой, в темечко жадными жвалами впившись, возвышалась огромная чёрная сколопендра.
20
Заклокотало что-то в горле, взвился внутри вихрь адреналиновый. Вывернулся Шэрхан из клещей солдатских и прыгнул. На секунду показалось, что вместо ног и рук — лапы, будто хвост позади бешено бьётся, будто пасть клыками щерится. Прыгнул хищно, Яо с ног сбивая. Впился клыками Сколопендре в членистое тело, хитиновый слой с хрустом прокусывая. Желваки ослабли, брызгая кровь и слизь по тронному залу, а Шэрхан держал, оттаскивая многоногую тушу. Она сопротивлялась и клацала конечностями по полу, но тщетно. Больно зол был Шэрхан. Размахнувшись, шабаркнул её об стену.
Зашатало его, на пол бросило. Поблекли краски, но и рябь из глаз ушла. Снова мир прежним стал. В углу — не чудище членистоногое, а старушка в золотом сари сгорбившись лежит.
— Ты, — просипел Шэрхан, к ней бросаясь. — Всё ты.
— Я, Шэрхан-джан, — кивнула она слабо.
Ах ты, грымза старая. Ведьма. Убить тебя мало.
— Это ты меня в Тян-Цзы продать Пракашке нашептала.
— Я. Думала, ломать тебя палкоед будет. Кто ж знал, что в шахматы будете вместо этого играть? Что влюбитесь друг в друга, как два идиота?
Из последних сил Шэрхан держался. Охота было на куски порвать.
— И тогда решила князей против него настроить?
— Решила. Подумала, раз он тебя не вызверил, то хоть смерть его заставит тебя внутрь-то поглядеть.
— А не удалось — в голову ему залезла?
— Залезла. Знала, его предательство как ничто добьет. И не прогадала. Никто ведь кроме тебя, Шэрхан-джан, не смог этого сделать. Пыталась я все эти годы, но не сыскала такого сильного, такого честного, такого…
— Братья? — взвыл Шэрхан. — Ты и их сгубила?
— Ну попробовать-то стоило. Затем ведь премудрый Шу мне жизнь дал. Еще немного — и распался бы Джагоррат на племена, из памяти бы стерся или под асурами бы пал. Каждого из принцев пыталась пробудить, да слабы оказались, без души такой…
— Тварь ты. Ненавижу тебя.
— Ну и хорошо. Хочешь — убей. Мое дело сделано.
— Какой кровью…
— Меньшей, чем если бы с асурами дрались. — Сколопендра улыбнулась дрожащим мятыми губами. — Ежели убивать будешь — поторопись, Шэрхан-джан. Тебе еще Ракшнагару убедить теперь надо. Совсем ведь уже под стенами. А там и князь тян-цзынский подоспеет. Обещал, подлец, только у себя амулет использовать, а вот ведь, на пряности да на камни драгоценные наши позарился. Без асуров не победить.
Шэрхан ощутил, как зубы оголяются, руки к шее морщинистой тянутся, рев из груди рвётся…
Ударил кулаком в пол рядом с седой косой.
— Убирайся отсюда, чтобы духу твоего в Джагоррате не было!
Хотел встать, да почувствовал, как проходит по спине стержень нефритовый, боль вытягивая. Обернулся, но чёрные глаза не встретил: молча вылечив его, Яо пошел к Багирке. Жив еще, значит, друг. Выживет.
Шэрхан бросился вперед, помогая, но Яо оттолкнул.
— Иди, — сказал хрипло, — там ты важнее.
Воздух заполнился протяжным смертно-горьким стоном асурских боевых труб.
Вскочил Шэрхан, крикнул на бегу:
— Прикажи привезти Джаджи к воротам!
Только бы успеть.
Спотыкаясь, рванул из дворца. Взобрался по ближайшей лестнице на стену и мимо лучников к воротам побежал. Никогда так не бегал. Казалось, еще немного и взлетит. Или колени поломает.
Вломился в башню и вдаль вгляделся, на море бирюзовое вдалеке. Выцепил среди фигур шестируких ту, что на самом пестром боевом слоне восседала, и в неё вперился. Только обычные глаза закрыл. Снова позволил ряби сознание омыть, ощущение покоя возвращая.
Да какой уж тут покой? Сердце грудную клетку проламывает, в ушах кровь гремит, веко дёргается. Один раз попробовал, другой — ничего не вышло. Сдавшись, открыл обычные глаза, судорожно шаря по горизонту. Снова трубы взвились, все кишки своим протяжным стоном вытягивая. В ответ на них рьяно загрохотали джагорратские барабаны, бешеным ритмом стену под ногами сотрясая. Шэрхан впился пальцами в камень. Ещё минута, ещё секунда — и начнётся безумие.