— Добрый господин, — скалились они. — Давай повеселимся.
Фойл однажды видел изуродованное тело одной из жертв их веселья. Он вздохнул и с трудом отрешился от образа Оливии Престейн.
— Ну что ж, — сказал он. — Повеселимся.
Он нащупал пульт управления во рту и на двадцать губительных секунд превратился в самую смертоносную боевую машину… коммандос-убийца. Все происходило как будто помимо его воли; тело просто следовало вживленным в мускулы навыкам и рефлексам… На тротуаре осталось лежать шесть трупов.
Собор Святого Патрика стоял незыблемый, вечный, своим величием подавляя крошечные языки пламени, лизавшие позеленевшую медь крыши. Он был пуст. Освещенные и обставленные шатры Четырехмильного Цирка заполняли неф церкви, но люди их покинули. Слуги, повара, камердинеры, атлеты, лакеи, философы и мошенники поспешно бежали.
— Но они вернутся пограбить, — пробормотал Фойл.
Он вошел в свой шатер и увидел сгорбившуюся на ковре фигурку в белом, что-то невнятно и тихо мычащую. Это была Робин Уэднесбери — платье в клочья, рассудок в клочья.
— Робин!
Она продолжала мычать. Он поднял ее на ноги, встряхнул, ударил по лицу. Она просияла и продолжала мычать. Фойл достал шприц и ввел ей лошадиную дозу ниацина. Отрезвляющее действие наркотика на ее патетическое бегство от реальности было чудовищно. Робин буквально вывернуло наизнанку. Атласная кожа побелела, прекрасное лицо исказилось. Она узнала Фойла, вспомнила то, что пыталась забыть, закричала и упала на колени. Она зарыдала.
— Так-то лучше, — произнес Фойл. — Ты великая любительница спасаться бегством. Сперва самоубийство. Теперь это. Что следующее?
— Уйди.
— Возможно, религия. Ты чудесно впишешься в какую-нибудь секту. Примешь муки за веру… В состоянии ты смотреть жизни прямо в глаза?
— Разве тебе никогда не приходилось убегать?
— Никогда. Бегство — для неврастеников.
— Неврастеник… Любимое слово нашего образованного умника… Ты ведь образован, не правда ли? Так образован. Так уравновешен. Так спокоен… Да ты удирал всю свою жизнь!
— Я?! Никогда. Всю свою жизнь я преследовал.
— Ты удирал. Ты уходил от реальной жизни, нападая на нее… отрицая ее… уничтожая ее… Вот что ты делал.
— Что? — Фойл резко встрепенулся. — Ты хочешь сказать, будто я от чего-то спасался?
— Безусловно.
— От чего же?
— От реальности. Ты не в состоянии принять жизнь такой, какая она есть. Ты отказываешься это сделать. Ты пытаешься загнать ее в твои собственные рамки. Ты ненавидишь и уничтожаешь все, что не укладывается в твои безумные рамки. — Она подняла залитое слезами лицо. — Я больше не могу этого выдержать. Отпусти меня.
— Отпустить?.. Куда?
— Жить своей жизнью.
— А как же твоя семья?
— … И искать их самой.
— Почему? Что случилось?
— Слишком много… нет сил… ты и война… потому что ты так же страшен, как и война. Страшнее. Что случилось со мной сегодня, происходит постоянно, когда я с тобой. Я могу вынести либо одно, либо другое — но не вместе.
— Нет, — отрезал Фойл. — Ты мне нужна.
— Я готова выкупить себя.
— Каким образом?
— Ты потерял все нити, ведущие к «Ворге», не правда ли?
— И?
— Я нашла еще одну.
— Где?
— Не имеет значения. Ты согласен отпустить меня, если я тебе ее передам?
— Я могу вырвать силой.
— Можешь? После сегодняшней бомбежки? Попробуй.
Он был захвачен врасплох ее вызовом.
— Откуда мне знать, что ты не врешь?
— Я дам тебе намек. Помнишь того человека в Австралии?
— Форреста?
— Да. Он пытался назвать имена своих товарищей. Помнишь единственное имя, которое он сумел произнести?
— Кемп.
— Он умер, не успев закончить. То имя — Кемпси.
— Это и есть твоя нить?
— Да. Кемпси. Имя и адрес. В обмен на твое обещание отпустить меня.
— По рукам, — сказал он. — Ты свободна. Выкладывай.
Робин подошла к дорожному платью, в котором была в Шанхае, и достала из кармана обгоревший клочок бумаги.
— Я заметила это на столе Ореля, когда пыталась потушить пожар… пожар, который устроил Горящий Человек…
Это был отрывок письма.
…все, что угодно, только бы вырваться из этого ада. Почему с человеком надо обращаться, как с паршивой собакой, лишь из-за того, что он не умеет джантировать?! Пожалуйста, помоги мне, Серж, прошу. Спаси старого товарища по кораблю, который нельзя упоминать. Неужели ты не найдешь сто кредиток? Помнишь, я выручал тебя… Пошли сто кредиток… хотя бы пятьдесят. Не покидай меня в беде. Родж Кемпси.