Чувствуя себя до крайности глупо, он вскинул руку и отдал приказ; в то же мгновение мрак рассеялся, и перед ним возникли ступени из белоснежного с золотыми прожилками мрамора, восходящие к сверкающему престолу. Престол был высокий, с подлокотниками, ножками и спинкой из чистейшего серебра и мягким пурпурным сиденьем. Но садиться на него не хотелось, и было даже страшновато — слишком тонкие и высокие ножки, какие-то расхлябанные подлокотники, узкая, неудобная спинка.
— Да что же это! — воскликнул Финчли и попытался все переделать, но сколько он ни менял пропорции, престол оставался ужасным. Как, впрочем, и восходящие к нему ступени, потому что неким образом сверкавшие в них золотые прожилки вырисовывали непристойные сцены, очень напоминавшие эротические картинки, которыми пробавлялся Финчли в прошлом своем существовании.
В конце концов он оставил свои попытки, взошел по ступеням и с нелегким сердцем уселся на престол. Было ощущение, словно он сидит на коленях у трупа, чьи мертвые руки грозят заключить его в свои жуткие объятия.
— Да уж, — сказал он и слегка передернулся, — Дизайн мебели отнюдь не моя профессия.
Финчли посмотрел по сторонам и снова воздел руку. Непроницаемо черные облака, клубившиеся вокруг трона, тут же рассеялись, обнаружив высокие колонны и свод, выложенный гладкими плитами. Зал простирался во все стороны на тысячи и тысячи ярдов, словно некий бесконечный собор. И все это пространство было заполнено сонмами ангельских чинов. Первыми стояли ангелы: изящные крылатые существа обоего пола в белых одеждах, с белокурыми сияющими головами, сапфирово-синими глазами и ярко-алыми улыбающимися губами. За ними стояли на коленях херувимы, гигантские крылатые быки с темно-рыжими шкурами и чеканными серебряными копытами. На их ассирийских лицах чернели ухоженные кудрявые бороды. Третьими были серафимы, ряды за рядами огромных шестикрылых змеев с чешуей из драгоценных камней, сиявшей своим внутренним светом.
Пока Финчли восхищенно взирал на совершенство своего творения, они стройно, негромко пели: «Слава богу. Слава господу Финчли, высочайшему из высочайших… Слава господу Финчли…» Он сидел и смотрел, и постепенно ему стало казаться, что у него появился некий порок зрения, ведь проявились несомненные признаки того, что это скорее собор греха, чем собор небесный. На цоколях и капителях колон были искусно вырезаны омерзительные гротески, зал, уходивший в непроглядную даль, был населен отвратительными тенями, которые гримасничали, лихо плясали и выделывали курбеты.
В дальних уголках неоглядного зала разыгрывались сценки, поразившие даже его. Не прерывая стройного пения, ангелы искоса бросали на херувимов недвусмысленные взгляды, а за одной из колонн крылатый бык уже притиснул прелестную белокурую ангелессу похоти и сжал ее в объятиях; продолжение было очевидно.
В полном отчаянии Финчли снова вознес руку, и вокруг заклубился все тот же первозданный мрак.
— С царствами небесными, — сказал он горько, — мы, пожалуй, покончили.
Витая в пустоте, он вновь размышлял о самых грандиозных художественных задачах, с какими ему только приходилось сталкиваться.
До сих пор, думал Финчли, с содроганием вспоминая созданный им кошмар, я всего лишь играл, пробовал свои силы, фигурально говоря, разогревался, как художник, набрасывающий пастелью скетчи на листе шероховатой бумаги. Теперь настало время перейти к настоящей работе.
Со всей подобающей богу серьезностью он провел сам с собою долгое совещание.
Чем, спросил он себя, было творение в прошлом?
Тем, что можно назвать природой.
Хорошо, назовем это природой.
Так что же плохого в природном творении?
Ответ очевиден — природа не была и не будет художником. Природа творит методом проб и ошибок. Вся существовавшая красота была не более чем случайным, побочным продуктом.
Разница меж… Разницей, перебил он себя, между старой природой и новым богом Финчли будет порядок. Мой космос будет упорядочен, полностью посвящен красоте и лишен каких-либо ненужных трат. В нем не будет ничего случайного. Не будет никакого слепого блуждания. Первым делом — холст.
— Да будет бесконечное пространство! — возгласил Финчли.
Звук прокатился по костям его черепа и глухо, бесцветно отдался в ушах, но сразу же после приказа матовый непроглядный мрак превратился в густую черноту. Финчли как не видел ничего, так и не видел, но разница ощущалась.
Прежний космос, думал он, был не более чем скопищем звезд и туманностей, огромных огненных тел, в беспорядке разбросанных по небу. Никто не знал их назначения, никто не знал, откуда они и какова будет их судьба.
В моем же космосе будет ясная цель, ибо каждое тело будет домом отдельной породы существ, чьим единственным предназначением будет служение мне.
— Да будут, — вскричал он, — вселенные числом ровно сто, равномерно заполняющие пространство! Каждая вселенная да будет состоять из тысячи галактик, а каждая галактика из миллиона звезд. Вокруг каждой звезды да будет обращаться по десять планет, а вокруг каждой планеты — по две луны. И пусть они никогда не восстанут на своего создателя! Да будет свет!
Финчли закричал и закрыл глаза от света, внезапно хлынувшего со всех сторон. Звезды, близкие и горячие как солнце, далекие и холодные как льдинки, — поодиночке, парами и огромными расплывчатыми облаками, — сверкающе-алые и желтые, густо-зеленые и фиолетовые. Их сияние было бушующей стихией света, которая сжала его сердце, переполнила его ужасом перед силами, в нем раскрытыми.
— С творением космоса, — голос Финчли звучал жалобно, как скулеж, — мы тоже пока покончим.
Он зажмурился и вновь собрал свою волю. Под ногами появилось ощущение твердой опоры, и, когда Финчли осторожно открыл глаза, он стоял на одной из своих земель; голубел небосвод, и сверкающее голубое солнце быстро катилось к западному горизонту. Земля была голой, коричневатой, в соответствии с его замыслом, — это был просто гигантский шар исходного материала, ждущего формирования, ибо Финчли решил, что первым делом он создаст для себя прекрасную зеленую Землю, планету красоты, где Финчли, господь всего сущего, будет царствовать в своем Эдеме.
Весь остаток дня он работал, работал быстро и с артистическим изяществом. Неоглядный океан, зеленый с белоснежными клочьями пены, залил половину новосозданного мира, и в нем сотни миль океанских просторов перемежались тесными кучками теплых ласковых островов. Свой единственный материк Финчли разделил пополам позвоночником из диких остроконечных гор, протянувшимся от полюса и до полюса.
Он работал с величайшей осторожностью, используя масляные и акварельные, сделанные углем и свинцовым карандашом наброски, он планировал и воплощал целый мир. Горы и долины, ущелья, пропасти и заурядные валуны — все они были искусно созданы в ненавязчивой, прекрасно сбалансированной гармонии.
Он вложил весь свой талант, весь артистизм в распределение озер, сверкавших словно драгоценные камни, и в затейливые арабески рек, вьющихся по лицу планеты. Он серьезно занялся цветовой гаммой: серая галька, белые, черные и розовые пески, плодородная земля, бурая, цвета умбры и сепии, пятнистые сланцы, сверкающая слюда и мутновато-прозрачный кварц, — и к тому времени, когда солнце совсем закатилось, его Эдем превратился в сказочное царство земли, камней и металла, готовое к восприятию жизни.
Когда небесный свод начал темнеть, на нем обозначилась мертвенно-бледная луна; Финчли смотрел на нее с нелегким чувством, а вскоре на востоке взошла и вторая луна, кроваво-красная, жуткого вида, и тоже поплыла по небу. С трудом оторвав от них взгляд, Финчли стал смотреть на мирно мерцающие звезды.
Это его быстро успокоило.
Я знаю в точности, думал он самодовольно, сколько их там. Умножить сто на тысячу, а потом на миллион, вот и готов ответ — именно это я называю порядком!
Он раскинулся навзничь на теплой мягкой земле, заложил руки за голову и смотрел в небо.
И я в точности знаю, для чего они все нужны: чтобы на них жили люди, миллиарды миллиардов людей, которых я придумаю и сотворю с единственной, строго определенной целью, чтобы служить Господу Финчли и поклоняться ему, — ну чем вам не предназначение!