— Чего это ты, а? Приступ, что ли? — поинтересовался Вовец недовольно — вдруг придется возиться с этим придурком.
— Да нет, милейший. — Доктор вытер слезы и покачал головой. — Какой, в задницу, приступ… Смешно просто. Вот ты — достаточно поживший, многое повидавший тип, бандит, угробивший, наверное, не один десяток людишек…
А такую чушь порешь — как пионер сталинской поры… Ммм-да. Пушкин жив в нашем сознании только лишь потому, что в свое время писал о вещах, сильно интересующих любого индивида, наделенного признаками пола. Человек по натуре своей страшно эгоистичен. Ему интересно лишь то, что сильно его задевает, образно выражаясь, проникает в самую душу. На остальное ему наплевать. Миллионы людей ушли в небытие с момента смерти поэта. Миллионы! Ты их помнишь? Вот ты, например, знаешь, что на днях дядя Вася, гравер, помер, а? Не знаешь и никогда о нем не вспомнишь — тебе до него нет никакого дела. А ведь на многих обелисках Ложбинского кладбища его рукой высечены эпитафии и данные о почивших… А вот ежели, к примеру, Пушкин писал бы не о любви и страсти, а, допустим, о том, на что всем наплевать? Ну представь себе — возьмись Александр Сергеевич вдруг описывать приключения дерьма? И не знал бы ты ничего о Пушкине, друг ситный!
Вечные истины! Ха! Человек смертен — вот вам истина! Если при жизни он не поднапрягся да не увековечил свое имя какими-то потугами, которые всех подряд задели и растревожили, о нем никто и не вспомнит. Плоть и кости сгниют, могилка сровняется с землей, потом это место спланируют экскаватором и построят на нем общественный сортир…
— Ну и козел же ты, — тихо констатировал Вовец. — Все опошлил, чмо… Я-то хотел перед смертью удостовериться, что дух мой не исчезнет бесследно, куда-то там попадет… Угу… Выходит, нет другой жизни.
— Нет, нету, — согласно покивал головой Адольф Мирзоевич, доставая платок и вновь протирая плешь. — Так что — брось стреляться, уважаемый товарищ Анисимов. Я в курсе всех твоих неурядиц и как раз пришел, чтобы вытащить тебя из дерьма. Только хочу предупредить — ты уж давай посерьезнее, без придури…
— Я могу пристрелить тебя, как собаку, — мрачно изрек Вовец. — Ты че, в натуре, не врубаешься, что это тупиковый базар?! Ну ладно, можешь ты моих дебилов гипнотизировать… Так ведь ты столько времени с дегенератами работал, наловчился с ними обращаться… Или ты мне всю «ложбинскую братву» загипнотизируешь? А потом поедешь в столицу и одним махом очаруешь центровой сходняк?! Тогда давай — делай! И кстати — что именно ты знаешь? И откуда? — Бригадир настороженно прищурился и погладил рукоять «ТТ».
— Ну, ладно. — Адольф Мирзоевич встал с дивана и, приблизившись к столу, постучал по нему кулачком, как бы призывая собеседника проявить максимум внимания. — Я прекрасно знаю, кто проткнул ломом Малика. Я еще прекраснее знаю, кто забил до смерти Калгана. Годится?
— О как, — недоверчиво блеснул глазами Вовец, внезапно вспотев лбом. — Ага! Ты ж ведь говоришь, что гипнотизер, бля… Ага, ага… А что?
Наверно, загипнотизировал какого-то идиота и кое-что выведал. Ну что — молоток!
Ну, давай, выкладывай!
— Это еще не все, — торжественно произнес Пульман. — Не все, дорогой ты мой! Это именно я организовал обе эти акции. Да не смотри так — я тебе точно говорю: я! Организовал, чтобы загнать тебя в тупик. А теперь…
— Ой, бля! Как ты мне надоел, дебила кусок! — болезненно поморщился бригадир, разочарованно качая головой. — Ты ж в такой час приперся, в такую торжественную и светлую минуту… Чего ты несешь, придурок? Я ж на тебя и пулю тратить не буду — одной рукой задушу! Я тебя щас…
— Но-но, приятель! — опасливо отстранился Пульман и поспешно добавил:
— Я готов предъявить доказательства — прямо сейчас. Я же просил — посерьезнее! Не надо думать, что все вокруг тебя — идиоты. Я могу доказать, что это не шутка.
— Можешь? — Бригадир выпростался из-за стола и приблизился к собеседнику.
Глядя немигающим взором на его огромные кулаки, Адольф Мирзоевич бесцветным голосом произнес:
— Клянусь своим здоровьем — могу. Если не докажу — можешь меня пристрелить. Как собаку.
— Ага, — вдруг согласился Вовец, отчего-то успокоившись. — Ты-то мне и нужен. Щас я позову пацана — мы все это запишем на диктофон, а потом кое-куда поедем и ты все это обрисуешь… Ага. — Бригадир задумчиво нахмурился и нехорошо цыкнул зубом. — Но сначала запишем. За-ши-бись… Только вот… голову тебе отрежут, — деловито присовокупил Вовец. — Угу… Голову надо на центровой сходняк отвезти.
Пульман слегка отстранился и жестом остановил его:
— Я бы на твоем месте не торопился, товарищ Анисимов. Тут кое-какие детали необходимо уточнить. А то больно интересная штуковина может получиться! Знаешь, как бывает: поспешишь — людей насмешишь.
— А я и не тороплюсь, — согласно кивнул Вовец, усаживаясь на место. — Куда уж теперь торопиться… Но только смотри — ежели врешь, гад, я тебя…
— Не вру, не вру, — успокоил его Пульман. — Куда уж мне врать — себе дороже!
— Ага, — поддержал Вовец. — Понятливый ты, головастик… Ну, давай излагай, психиатр.
— Психотерапевт, — поправил Пульман. — Бывший к тому же — теперь я заместитель заведующего клиникой.
— А, те же яйца, только в профиль, — небрежно махнул рукой бригадир. — Ты теперь вообще бывший — при любом раскладе. Труп, одним словом.
— Труп, говоришь? — неприятно прищурился Пульман. — При любом раскладе, говоришь?
— Ага, при любом, — согласно кивнул Вовец.
— Ну-ну, — зловеще ухмыльнулся Адольф Мирзоевич. — Значит, так.
Малика проткнул ломом твой человечек, некто Глазырин — «погоняло», как вы изволите выражаться, — Глаз. На этом… эмм… на «стреме» стоял при свершении этого гнусного злодеяния другой твой человечек — некто Карев, «погоняло» — Кара, фантазией, увы, господь вас не счел нужным наделить… Ага… Далее:
Калгана забили, опять же твои люди: Большой Егор, Пика и Епифан. Знакомые имена улавливаешь? Вижу-вижу — улавливаешь… А теперь — самое интересное, уважаемый господин Анисимов… Все эти мерзости они сотворили по твоему личному распоряжению…
Заметив, что лицо бригадира вытянулось от изумления, а пальцы правой руки шарят по столу, нащупывая рукоять «ТТ», Пульман поспешно добавил:
— Но-но, братан! Брата-ан! Не надо резких движений! Этих парней можно пытать, протестировать на полиграфе, даже, если шибко приспичит, вкатить инъекцию пентонала: они в любом случае покажут, что было именно так, как я сказал. Причем, прошу заметить, они в этом абсолютно уверены — никаких натяжек и легенд.
— Значит, ты в натуре… действительно гипнотизер, — тихо пробормотал Вовец, взяв в руку со стола пистолет. — Значит, в самом деле можешь…
— Ага, действительно, — подтвердил Пульман, опасливо поглядывая на оружие. — Только ты того… положи пистоль обратно! Не надо думать, что, если я внешне неказист, значит, и внутри совсем идиот! Если со мной что-то случится, у трех моих хороших знакомых есть кассеты с записями показаний твоих людей. Они отправят эти кассеты прямиком кому надо — то-то будет потеха! В жизни, сам понимаешь, всякое бывает… Вот я и застраховался на всякий случай.
— Так-так. — Вовец задумчиво почесал стволом начинающий седеть висок и предложил:
— Ну а вот… ежели, допустим, я буду тебя сильно пытать и заставлю сказать правду? Правду твою запишу на диктофон и потом предъявлю кому следует? У меня такие спецы есть — ты через две минуты с начала процедуры начнешь колоться, как в исповедальне. Как?
— Ну что ты, бригадир, прям как маленький! — криво ухмыльнулся Адольф Мирзоевич. — А я скажу, что это ты под пытками заставил меня сказать то, что тебе нужно. И потом: ну кто поверит? Ты посмотри на меня, посмотри! Ну разве можно поверить, что я — такой маленький, такой невзрачный, такой худющий… и вдруг! А?
— Да… складно излагаешь, сволота, — задумался Вовец. — Так-так… Так. — Он немного поразмышлял, мучительно морща лоб, затем нажал клавишу домофона на краю стола и распорядился:
— Жека! Ну-ка, быстренько — сыскать и доставить мне сюда этих — Большого Егора, Пику и Епифана. Потом заскочи в подвал, там Глаз и Кара шары гоняют — ко мне обоих, бегом! И еще — давай-ка возьми диктофон… хотя нет, ничего брать не надо. Давай ко мне этих — и мигом!