— И теперь…
Сукээмон стал совсем скуп на слова:
— И вот, Мио… Уговорить Окиаки отречься придется господину Хиго…
— Неужели сделать это велели Мунэнобу? Ему это приказали?
— М-м… Ну да… Если бы господин Окиаки совершил какой-то промах, тогда дело другое, но ведь никакой вины на нем нет, кто же сможет прямо объявить ему, что надо вдруг отказаться от места княжеского наследника? Ну а если это будет господин Хиго, с которым он с детства был близок…
— И что, Мунэнобу согласился это исполнить?
— Ну, сначала он упорствовал, однако после того как его специально вызвал к себе князь и они долго говорили наедине…
— Ах, так… — Мио слегка кивнула головой и словно сама себе, пробормотала:
— Но ведь… Ведь он, когда вернулся, ничего не сказал…
— Вот потому…
Сукээмон осекся. Заглянув в глаза Мио, он понял что они, отец и дочь, думают сейчас об одном и том же. Сомнений нет, Мунэнобу решил умереть и потому согласился исполнить это поручение. Юный Окиаки наверняка будет против столь безосновательного решения. И тогда Мунэнобу возьмет ответственность на себя и совершит харакири.
Внезапно Сукээмон встал. Вероятно, больше не в силах был смотреть в глаза дочери. А может быть, сердился на себя за это.
— Мне пора.
Пребывая в самом дурном настроении, он сказал только это и вышел из комнаты так же быстро, как и вошел сюда.
Провожала она отца или нет, делала ли что-то потом или ничего не делала, и главное, сколько времени прошло — ничего этого Мио не помнила. Пришла в себя, когда поняла, что сидит в своей комнате перед зеркалом.
Почему зеркало? Ведь столько всего нужно сделать! А где Аи? Прежде всего надо найти Аи. Аи, Аи, где же она…
Голос Аи словно откликнулся ей, чуть слышно доносясь откуда-то издалека. Аи звала мать непослушным пока еще языком:
— Мамуля, мамуля! Мама — где? Папа — домой!
Мио слышала это как будто бы во сне. Но Аи позвала снова:
— Мама! Папа…
Тут только Мио наконец опомнилась и выбежала в коридор.
Это и вправду был Мунэнобу. На фоне белых цветов хаги,[64] украшавших залитую сумеречным светом прихожую, на пороге комнаты черным силуэтом выделялась его фигура, казавшаяся непомерно большой.
— Пожалуйте домой!
Не сходя с места, Мио упала на колени и закрыла лицо рукавом. Дрожь во всем теле не унималась. Ей было не до того, чтобы беспокоиться, что подумают слуги.
— Огонь-то почему не зажгли? Темно ведь уже.
Голос Мунэнобу, легко подхватившего на руки Аи, ничуть не изменился.
Этой ночью, лежа на груди Мунэнобу, Мио без конца повторяла, словно в бреду:
— Вернулся, вернулся…
А он с удивлением смотрел, как содрогается и бьется ее тело:
— Да что с тобой? Вот странная какая…
Когда он, успокаивая, гладил ее своей теплой рукой, Мио дрожала еще сильнее. Знать больше ничего не хотелось. Радость была уже в том, что Мунэнобу здесь, он вернулся.
Однако когда через несколько дней Мио навестила родительский дом, то заметила в отношении к ней отца что-то новое. Сукээмон, который недавно так тревожился за зятя, что бежал к ней бегом, кажется, совсем не рад был тому, что Мунэнобу вернулся невредимым, более того, явно избегал говорить об этом.
Когда Мио без всякой дурной мысли завела об этом разговор, отец оборвал ее.
— Да, говорят, что господин Окиаки дал свое согласие…
И, продолжая смотреть в сад, холодно добавил:
— Кажется, я ошибся в господине Хиго.
Постепенно Мио заметила, что не только Сукээмон, но и другие люди вокруг них стали менять свое отношение к Мунэнобу. К примеру, Масуда Сигэмаса. Он был сыном самурая самого низкого звания, иногда посещавшего дом Нагаока, однако благодаря рекомендации Мунэнобу, который узнал о его мастерстве фехтовальщика, был взят на должность конюшего. Так вот, даже этот Сигэмаса, который прежде заглядывал к ним беспрестанно, теперь и близко не показывался. Когда же после долгого перерыва он явился с хурмой — мол, первые плоды созрели в садике на заднем дворе, — то положил гостинец на крыльцо и тут же собрался бежать. Мио его окликнула:
— Как там господин Мунэнобу, как ему в последнее время служится в замке?