— Да… Вроде бы все как прежде…
— Даже теперь, когда господин Окиаки отошел от дел?
— Ну…
Сигэмаса замялся, будто затрудняясь с ответом.
— Правда ли, что все идет по-прежнему? Господин Мунэнобу ничего мне не рассказывает…
Поскольку Мио завела такой разговор, у Сигэмаса, который словно только об этом и думал, загорелись глаза:
— Ничего не изменилось, госпожа! Только…
— Что?
— Именно это всех и удивляет!..
— Это как же?
Словно желая разом избавиться от того, что его переполняло, Сигэмаса по-мальчишески выпалил:
— Господин Окиаки отошел от дел. А у господина Хиго все, как раньше. Потому-то все и говорят! Будто бы господин Хиго совершил сделку с князем… Ведь они в тот вечер долго вдвоем что-то обсуждали, верно? Вот и говорят, что господин Хиго продал господина Окиаки в уплату за свое продвижение по службе.
— Неужели так и говорят?
— Да. Я этому верить не хочу. Но все, все так говорят…
Полные слез глаза Сигэмаса настойчиво вопрошали Мио.
3Скорее всего Мунэнобу с самого начала не должен был принимать на себя поручение уговорить Окиаки, пусть даже из-за этого ему пришлось бы вспороть себе живот. Ну а если не оставалось ничего другого, как повиноваться, то он должен был вместе с Окиаки покинуть все свои посты. Нет, более того, ему следовало умереть, возложив на себя ответственность за то, что вынудил безвинного Окиаки принести эту жертву.
Нагаока Хиго — человек, который упустил свое время умереть.
Эту дурную славу Мунэнобу сам раздувал своим поведением. Он и виду не подавал, что его задела отставка Окиаки, и как ни в чем не бывало продолжал исполнять свои служебные обязанности. Однако теперь все, что прежде привлекало к нему людей — мастерство владения мечом, ученость, — вызывало только неприязнь.
— Так вот кем оказался этот Нагаока Хиго!
— Только в трудное время познается истинное лицо человека… Не может же быть, чтобы господин Окиаки знал, что он таков, и все же приблизил его к себе?
Эти разговоры стали понемногу доходить и до ушей Мио, однако гораздо больше тревожило ее другое — Мунэнобу ни во что ее не посвящал.
А ведь он был человеком открытым, дома любил поговорить, взять хотя бы пустяковые споры про колокольчик, слышен он или нет. Теперь Мунэнобу с каждым днем становился все более скупым на слова, а если Мио пробовала затронуть больную тему, на его лице появлялось выражение откровенного недовольства, и он отворачивался. Словно грубо отстранял протянутую ему руку.
А может быть, господин Мунэнобу в глубине души и сам понимает, что упустил момент, когда следовало покончить с жизнью…
Мио порой думала так, наблюдая за Мунэнобу, — когда он оставался наедине с собой, в глазах его копился тяжелый блеск, которого не было раньше. И постепенно воспоминание о той радости, которая пронзила все ее существо, когда Мунэнобу вернулся домой невредимым, превратилось в тяжкую, давившую плечи ношу.
А может быть, все это ее домыслы, может быть, Мунэнобу равнодушен к людскому суду? Она и так была во власти сомнений, а тут еще муж своим поступком решительно продемонстрировал, что игнорирует мнение окружающих.
Он решил навязать Окиаки роль заложника в Эдо, вместо его младшего брата Тадатоси.
— Ну, уж теперь… Теперь я не прощу.
Ёнэда Сукээмон произнес это при Мио, словно выплюнул.
— Стащить господина Окиаки с места наследника, да еще и изгнать его в Эдо! Да человек ли он? Презренный тип…
Губы его дрожали, он посмотрел прямо на Мио и, четко произнося каждое слово, отрезал:
— Больше ноги моей не будет в вашем доме.
— …
— Попробуй-ка посмотреть на всё это глазами господина Окиаки — разве согласится он принять унизительное изгнание в Эдо? Ну а если… Тогда, пусть даже господин Окиаки убьет Хиго…
На мгновение Сукээмон умолк. Затем, отводя взгляд от лица Мио, он все же закончил:
— Теперь я уже не смогу так же горевать, как в прошлый раз.
Больше Мио не видела отца. Была ли причиной тому глубокая сердечная рана или что-то еще, но только через некоторое время у Сукээмона случился удар, и он скоропостижно покинул этот мир. Последние слова упрямого старика повелевали не являться на его похороны ни зятю, ни дочери.
Отторгнутые даже семьей, Мунэнобу и Мио теперь оказались в полной изоляции. Все в округе большого замка Кокура с доходом в триста девяносто коку риса словно только и ждали дня, когда Нагаока Хиго погибнет от меча Окиаки.
Однако Мунэнобу не убили. Да и могли ли его убить, если он все же уговорил Окиаки и добился от него согласия ехать в Эдо.