Грудь сжалась.
— Браконьеры? — прошептала.
— Они, — сухо сказал Данила. — И… наш ходил рядом.
Наш. Слово вошло, как тёплый нож в мёд, не больно — жгуче. Мир стал слишком резким: по воде бежит тень облака, муравей несёт травинку короче себя, паутинка тянется между камнями. Кожа покалывала, ногти хотелось вонзить в землю, как в мягкое тесто.
— Дыши, — Данила не прикасался, но голосом положил ладонь ей на спину. — Не горлом — грудью.
Воздух вошёл широким слоем. Запахи стали словарём: река — льдом и железом, трос — ржавчиной, чужой — табаком и солярой; «наш» — тёплой шерстью, хвоей, горечью чая с чабрецом. В груди что-то ответило: да.
— Если увидишь — не кричи, — сказал он. — Лес сам крикнёт.
Они сняли петлю. Данила работал ловко, понимая, где боль. Смотал трос, поднял взгляд — и, будто принял решение:
— Я знал, что ты почувствуешь. Вчера — у крыльца, сегодня — здесь. Ты — из нас.
Камень упал в воду — глубоко. Инна не смеялась и не плакала. Просто встала на место — как доска в паз.
— Артём не одобрит, что ты повёл меня, — заметила почти машинально.
— Артём одобрит всё, что не навредит, — усмехнулся Данила. — И не пустит тебя одну. Но ты уже сказала «иду». Внутри.
Она не стала спорить.
---
На ярмарке шум поднялся — гармонь, смех, споры о картошке. Мир не сужался до угрозы, он расширялся, чтобы её вместить. Возле тканей молодая женщина с тёмной косой раздавала советы: «этот ситец — на наволочки, этот — на сарафан, этот линяет, не бери». Рядом стояла сухонькая старушка в сером платке — крошечная, но глаза иглами. Не продавала — просто стояла и смотрела, как будто у неё свой учёт душ.
— Ульяна, — прошептал за спиной Артём, возник бесшумно. — Повивальная. Смотрит не из любопытства.
Старуха будто услышала, повернула взгляд к Инне. Взгляд не добрый и не злой — узнающий.
— Подойди, дитя, — сказала тонким, но крепким голосом.
Инна подошла. Данила — тенью, Артём — камнем за спиной.
— Руки, — велела.
Инна раскрыла ладони. Царапины, новая кожа, пятна травяного сока. Шершавый палец провёл по линиям, будто читая тесный текст.
— Упрямая, — сказала Ульяна. — И слышишь. Но не лезь туда, где зов не твой. Подождёшь — сам придёт. Твоё — умрёт, если поторопишь.
— Я учусь, — коротко ответила Инна.
— Учиться — не стыдно. Забывать — стыдно, — кивнула старуха и перевела взгляд на Артёма: — Смотри, чтоб не перегнула.
— Смотрю, — спокойно отозвался он.
— И ещё, — снова к Инне. — На пороге кровь не оставляй. Ни свою, ни чужую. Поняла?
— Поняла, — сказала Инна, ощущая, как слова ложатся не в голову — на порог сердца.
---
Дома пахло тканью — свежей, с крахмалом, — мёдом и мукой. Обещание про яблочный пирог словно дергало за рукав. Инна засучила рукава, нашла в тетради рецепт «Пирог на доброго старика»:
«Яблоки — кислые, чтоб жизнь не приторной была. Сахар — не жалеть, но знать меру. Мука — просеять, чтобы воздух вошёл. Тесто месить, пока руки не скажут «достаточно». Яблоню благодарить — словами и делом».
Она резала яблоки — тонко, с шкуркой, — посыпала корицей. Руки работали, а мысли сами складывались: люди — как рецепты. У каждого — своя мера соли, тепла, времени. Данила — огонь, который легко перегреть. Артём — вода, что держит температуру и не кипит лишний раз. А она… Она пока тесто. Но живое.
Хлебный нож чиркнул по пальцу — тонко, как котёнок лапой. Инна инстинктивно поднесла палец ко рту и замерла, вспоминая: «На пороге кровь не оставляй». Она завернула палец в льняную тряпицу, перешагнула порог кухонной двери аккуратно, посидела минуту, пока кровь утихнет. Потом вернулась, будто преодолела не два шага, а старую привычку — жить на бегу.
Пирог вышел золотистый, корка треснула еле слышно — самый музыкальный звук дня. Запах яблок и корицы был домашним до боли, как детство без спешки.
— Ничего себе, — Данила появился на кухне так тихо, что она снова едва не подпрыгнула. — У нас теперь и пироги сами заводятся?
— Пироги не заводятся, — ответила она суховато. — Пироги уважают тех, кто держит слово.
— Тогда уважаю и я, — сказал он и, к её удивлению, не потянулся урвать кусок, а просто смотрел. — За такой пирог можно и… — он запнулся, смягчился, — можно говорить серьёзно.
— Говори, — кивнула Инна, перекладывая пирог на деревянную доску.
— Вечером — совет, — сказал Данила. — Старики соберутся. Будут решать, что с петлями. И… — он подался ближе, — тебя позовут.