— Пахнет правильным днём, — сказал Артём. — Значит, будет работа.
— Будет, — откликнулась Инна. — И уроки. Ладины.
— Лада сама пришла? — Данила приподнял бровь. — Или ты её зарезервировала, как пирог на ярмарке?
— Сама, — сказала Инна и усмехнулась. — Кажется, решила, что я её табуретку заняла. А я, между прочим, на табуретках не сижу — я ими в печь подпираю.
Уголок губ у Данилы дёрнулся; Артём кивнул сухо, по-мужицки довольный метким словом.
---
Лада ждала у границы огорода — прислонившись плечом к яблоне так, будто это была её собственная привычка. На ней был серый свитер, джинсы и выражение лица «могу — не хочу, но сделаю, если правильно попросить».
— Пойдём, — сказала она, не теряя времени на вежливости. — Будем учиться ходить, чтобы дорога не ходила по тебе.
— Я готова, — спокойно ответила Инна. — И за язык тоже готова отвечать.
— За язык всегда готова, — отозвалась Лада. — За ноги — редко. Попробуем.
Они свернули в лес почти сразу за домом: шаг — и мир сменил кожу. Тень здесь не холодная, а густая; свет не простит, если на него наступить грязным словом. Лада шла впереди, и ни одна ветка не треснула — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой — носком», а целиком; расправляла плечи, чтобы воздух заходил в грудь широким, свободным слоем; слушала ногами. Да-да, именно ногами: травинки шепчут, мох хлюпает, корень под кожей земли ворчит. Этот разговор не про слова — про вес.
— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как тут трава лежит? Это не ветер. Это мы так ходим. — Она улыбнулась небрежно. — Если будешь рваться — будешь рвать траву. Если пойдёшь — трава сама ляжет.
— А если побегу? — не удержалась Инна.
— Тогда тебя догонят, — без улыбки сказала Лада. — Это правило. Не только в лесу.
Они шли почти молча, но в этой тишине было больше слов, чем в любом споре. Запахи — словарь: хвоя терпким «р», сырой камень шепчет «ш», мох тянет «ммм». Соловей срывался на ругательство, дятел стучал как старик, которому «ещё одну доску — и хватит». И всё время, как тонкая струна под всем оркестром, тянулась та самая «больница»: йод, спирт, железо.
— Левее, — одновременно сказали Лада и Инна и переглянулись.
— Уже слышишь, — сказала Лада, не скрывая удовлетворения. — Неплохо.
И правда, у лиственницы висела новая приманка — пластиковая баночка с пористой губкой, к которой мухи липли с отчаянием плохих решений. Рядом — коробка-«глаз», аккуратно прикрученная к стволу. Лада не полезла с рывком — прошла ладонью по коре, будто здоровается, и только потом сняла «глаз» ловко, одним движением.
— Не рви дерево чужим железом, — буркнула она. — Дерево — не виновато.
Инна понюхала губку и едва не отпрянула: сладость, как у дешёвых духов, перемешанная с давним мясом и чем-то химическим, приторным. На коже поднялись мурашки.
— Это не просто приманка, — сказала она. — Это привычка с баночкой. Привязывать чужое к месту.
— Умная, — признала Лада коротко. — Только не говори умности на голодный желудок. Пошли. Ещё две точки проверим — и на обратном пути объясню, как надевается взор на затылок.
— А это больно? — Инна по привычке улыбнулась.
— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.
— Я тебя и не боюсь, — честно ответила Инна. — Я тебя уважаю, но проверяю.
— Проверяй, — неожиданно легко кивнула Лада. — Я — тоже.
У старого моста — бревенчатого, белёсого от солнца — они нашли ещё один «глаз» и тонкую леску, натянутую между двумя кустами на уровне голени. Лада морщилась не от брезгливости — от профессионального отвращения. Она сняла леску, как снимают паутину с угла, и аккуратно намотала, не оставляя мусора.
— Слишком чисто работают, — сказала она, щурясь. — Не деревенские балбесы. Город в лес притащили. Никак не поймут, что лес — это не «взять», а «взять на себя».
— Вчера у нас на калитке была лента, — сказала Инна. — «Смотри за дверью». И ножом процарапано. Поверх — полосы. Наши.
Лада улыбнулась одним клыком.
— Хорошо. Наши помнят азбуку. — И добавила уже серьёзно: — Дверь — не для ножа. Дверь — для слова.
Инна кивнула: на пороге — кровь нельзя.
---
Дом встретил их жаром печи и запахом тыквенной каши, которую Инна успела поставить с утра «до уроков». Данила обнаружился в мастерской у Артёма — пытается починить дверную ручку, одновременно рассказывая, как Кирилл однажды рассчитывал перехитрить кота, а кот охмурил его и унёс сосиску прямо со стола.