Ключ отыскался у соседки — у той самой Фроси. Пока Инна подпирала плечом дверь, Фрося, не спрашивая, открыла ставни, пропуская в дом треугольники света, сняла скатерть с гвоздика, встряхнула и сказала:
— Тут всё просто. Печь — капризная, не любит, когда с ней сюсюкаются. Снедь у тебя есть?
— Есть немного. Сухпай, гречка, тушёнка.
— И правильно. Вода — колонка. Помни: если ветер к лесу — ночью шумно будет. Не пугайся.
— Кто шумит? — спросила Инна и тут же пожалела: вопрос прозвучал слишком городским, слишком наивным.
Фрося посмотрела мимо неё, туда, где начинался тёмный коридор, в конце которого пахло сушёной мятой и пылью.
— Лес. Он живой. И мы — живые. Нам ужиться надо.
Сказала — и ушла, как человек, который всё решил уже давно.
Инна обошла дом. Комната, где пыль лежала ровным слоем, будто кто-то аккуратно рассыпал муку; старая кровать с железной спинкой; сундук, чёрный, отполированный до блеска множеством рук; маленькая кухонька с окном, через которое видно крону яблони, и миска на подоконнике — бабушкина, белая, с голубыми тюльпанами по краю. На столе, под миской, нашлась записка, выцветшая, как старое фото: «Инна, если приедешь — не бойся печи. Её надо просить по-хорошему. И не забывай, внучка: у нас у всех полосы есть. Кто-то их видит, кто-то — нет. Ты смотри внимательней».
— Полосы… — Инна провела пальцем по буквам. — Что за полосы?
Слово показалось нелепым и в то же время правильным, как если бы оно давно жило где-то на краю сознания.
Первым делом она вымела пол. Пыль поднялась, зачесался нос, захотелось чихнуть так, чтобы крышу сорвало. Потом набрала воды из колонки: тяжёлая, холодная, с металлическим привкусом, она обожгла ладони холодом и освежила до костного мозга. Ставила чугунок на печь осторожно, словно прикасалась к живому существу.
— По-хорошему, — шепнула она. — Пожалуйста, зажгись.
Пока разгорались дрова, она достала бабушкину тетрадь. Первая страница — «Гречка с тушёнкой на холодный ветер». Инна невольно улыбнулась. Рецепт был прост до детской ясности: «Гречу промыть. Вода — два к одному. Тушёнку разогреть отдельно, жир не выкидывать — в печь любит». В конце — «Подать горячей, есть молча, слушая, как шуршит снаружи».
Она делала всё, как написано: промывала крупу, пальцы мерзли в холодной воде, но было приятно — будто они оживали. Жир из баночки шипел на чугунной сковородке, пахло тёплым мясом и перцем. Печь фыркнула и стала дышать ровнее. В доме стало тепло, и это тепло пахло дровами, пылью и чем-то пряным, бабушкиным — возможно, той самой мятой из коридора.
С первыми ложками Инна внезапно поняла, насколько голодна. Еда была настоящей — не той, что проглатываешь между совещаниями и звонками, а простой, но щедрой: гречка вбирала в себя жар, тушёнка растворялась, оставляя на языке густой, солоноватый вкус. «Есть молча», — написала бабушка. Инна ела молча и слушала.
Снаружи и правда шуршало. Иногда — так, как будто по траве пробежал большой, тяжёлый зверь. Иногда — как будто ветка по стеклу провела. Один раз — низко и глухо, будто кто-то вдали загудел. Не страшно. Скорее… правильно.
После ужина она вытащила из сундука старое покрывало и разложила его на кровати. Рядом поставила чемодан — как маяк того, что она здесь не временно. Потом вышла на крыльцо. Закат уже провалился за сопку, небо было влажно-фиолетовым, звёзды просыпались одна за другой. Воздух пах так, что хотелось дышать глубоко и долго, пока не начнёт кружиться голова.
— Красиво, — сказала она вслух. — И страшно. Но красиво сильнее.
— Красивое всегда опасное, — отозвался голос из темноты.
Инна резко обернулась. На дороге, не доходя до калитки, стояли двое. Она узнала их: тех самых мужчин, которых видела днём у остановки. Один — широкоплечий, с гладко стриженными висками, в зелёной футболке, обнажающей жилистые руки. Другой — выше, с непослушной прядью, падающей на лоб, в тёмной рубашке, расстёгнутой на пуговицу больше, чем полагалось приличию.
— Добрый вечер, — первой сказала Инна. Голос прозвучал ровно, и она этим гордилась.
— Вечер добрый, — отозвался зелёный. — Мы — соседи. Артём, — он кивнул на себя. — А это Данила.
— Инна, — представилась она, зачем-то так серьёзно, будто подписывала документ.
— Мы слышали, приехала внучка Анисьи, — сказал Данила. Глаза у него были тёмные, в них прятался отсвет того самого заката — или ей показалось? — и что-то хищное, как у зверя, который умеет быть терпеливым.
— Приехала, — кивнула она. — Надолго.
— Надолго — это правильно, — Артём всё ещё стоял, не переступая ни на шаг. — Дом держит того, кто его держит.