Один из «больничников» замер, даже дыхание пересохло. Второй сплюнул, третий — упрямо повозился с баночкой и пролил половину на кроссовок. Йод заорал в нос, как учитель на линейке.
— Убирайтесь, — негромко сказал Артём уже не в шёпот. Словно бы обратился к стене, но стена — услышала. — Здесь двери — наши. А у ваших дверей — свои петли. Не путайте.
— У нас разрешение, — хлестнул «бумажный» голос. — Научный проект. Журнал регистрации, печати, подписи, уведомления.
— Научный проект — это когда лес живой, — отозвался Данила неожиданно серьёзно. — А не когда его шьют нитками и меряют линейкой. Вы нюх с собой не принесли, так хотя бы совесть бы взяли.
— Нюх — это не юридический термин, — огрызнулся «бумажный».
— Зато совесть — международный, — вмешалась из темноты Лада. Её голос шёл полосами — тёплая, холодная, тёплая. — И международно нарушается.
Пауза вытянулась. Потом зашуршали мешочки, клацнули карабины, дрон пискнул о последнем смысле жизни. Кто-то торопливо собирал железки, кто-то ругался тихо, как приличный человек, но так, что растрескался воздух.
— Отойдите на дорогу, — предложил Артём мирно. — Там поговорим. Здесь — не место словам.
Они вышли. Трое. Обычные лица — не киношные злодеи: усталые, раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом — запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» — дальше не успела.
— С этой бумажкой в лес — как с ложкой с дыркой в борщ, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали. — Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут — свой чай.
— Девушка, — «бумажный» постарался улыбнуться. — Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем — и вас заодно.
— Мы сами, — кивнул Артём. — А вы, если хотите защищать — защищайте в другом месте. У каждого места — свои правила. Наши — без крови на пороге. Ваши — пока не поняли.
Мужчина вздохнул — усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.
— Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, — сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».
— Возвращайтесь с умом, — спокойно предложила Лада. — Ум — это не только бумага. Это ещё и нюх.
— И чувство юмора, — добавил Данила. — А то лес скучает.
Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий — и тишина сложилась обратно как скатерть.
Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку — не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал:
— Это было красиво. Без крика. Красиво — сильнее.
— Потому что это дом, — отозвалась она. — В доме кричат редко. А если кричат — значит, горит.
---
На совете — коротко и по делу. Баночка с йодом — на стол. Камеры — в мешок. Дротики — в банку. Савелий отметил свежие точки на карте, Ерофей сказал: «Району сообщим, но держим своё». Алёна хмыкнула: «У нас чай лучше, чем у района». Ульяна тронула пальцем бумагу, поморщилась:
— Бумага холодная. Руки у того, кто писал, — без тепла. С такими руками хлеб крошится. — Потом посмотрела прямо на Инну: — Ты смеялась — слышала. Лес услышал.
— Навигация прежняя, — подытожил Савелий. — Днём — дом и работа. Ночью — слушаем. Лада, завтра ведёшь её на край. Не дальше. — И уже мягче: — А ты, Инна, не забудь налепить пирог старому с яблоневой ложкой. Я обещал.
— Не забуду, — кивнула она.
---
Ночь отпустила деревню. Дом дышал. Инна сидела на крыльце, ноги — босые, ладони — тёплые. На перекладине калитки полосы были свежие — не угроза, а подпись: тут — свои. Где-то за яблоней мягко, почти ласково стукнуло крупное тело — наш, ушёл на тропу.
Инна посмотрела на свои руки. Под кожей — когда задержишь взгляд — бегут тончайшие полоски света. Если моргнуть — исчезают. Если слушать — поют. Это не «декорация», не «татуировка». Это — как швы на платье, по которым оно держится и не рвётся.
— Я — держу, — сказала она себе, дому, лесу и тем двоим, которых слышала даже, когда они молчали.
Печь в доме кивнула огнём. Вдоль улицы тенью прошёл Артём — как забор. Чуть дальше растворился Данила — как мягкий кот, который всегда где-то рядом. А у ворот, на границе света и тени, на секунду остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка — человеческая.