— Смотри.
Под кожей, еле-еле — как тень солнца под водой — проступили тончайшие светлые полоски. Не вены, не шрамы — рисунок. На миг — и ушли, как след травы на ладони.
— Это не страшно, — сказала Лада, не отводя взгляда. — Это правда. Ты — из нас. А «из нас» — это не романтика. Это ответственность. Поняла?
— Поняла, — ответила Инна удивительно спокойно. — Не роман, а договор. — И добавила с упрямой улыбкой: — Но роман тоже никто не отменял.
— Посмотрим, как ты будешь улыбаться на «краю», — фыркнула Лада. — Пошли. Сегодня — только край. Завтра, если Савелий не съест нас глазами, — шагнёшь.
---
«Край» оказался не страшным — честным. Поляна словно вылизана ветрами, трава — низкая, серая, кедры по периметру — как молчаливые старики, которые всё видели и договорились молчать. Посередине — ничего. Пустота, ставшая предметом.
— Здесь сходятся три тропы, — спокойно сказала Лада. — Наша, звериная и та, которую себе строят «из больницы». Если встанешь «не своим» — тебя стянет чужим узлом. Не проверяй.
Инна кивнула и сделала то, чему уже научилась: порог. Пятка — «в доме», носок — «на улице». «Открыта своим, закрыта — чужому железу». И только потом сделала шаг.
Мир не хлопнул, не запел. Просто запахи встали на места: хвоя перестала кричать, трава — прятаться, воздух — цепляться. Под ступнями едва ощутимо прошла тонкая, как волос, тёплая жила — тропа. Она стояла на ней, и она — держала.
— Довольно, — сказала Лада. — Назад — не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лес любит правильные улыбки.
— Это у меня получается, — серьёзно заверила Инна.
Они отступили.
— Пошли теперь к пасеке, — добавила Лада, оглядываясь. — Рой сегодня неспокойный. Пчёлы подскажут, где «больница» оставила новую игрушку.
---
У пасечника было сумрачно сладко: воск, дым и песня пчёл — струнно-ровная, с короткими всплесками. Над одним ульем висело настоящее облако с характером — рой перебирался на новую ветку. Сам пасечник, пахнущий тёплым мёдом и табачной сумкой, махнул им рукой:
— Ваши с «йодом» за ночь под ёлкой что-то оставили. Пчёлам не нравится, шепчут матом. Я мат не знаю, но по звуку — точно мат.
Под ёлкой обнаружился серый цилиндр с дырочками, как у детского свистка, только пах он не детством, а железом и каким-то ультразвуковым раздражением, от которого у Инны зубы вежливо попросили выйти из организма.
— Отпугиватель, — поморщилась Лада. — Ставят, чтобы сгонять зверя под камеры. Умные, блин.
— И вредные, — добавил пасечник. — Пчёлам — как иголка под ногти.
— Погаси, — попросила Инна, чувствуя, как под кожей тонко подрагивают полосы. — Иначе я сейчас его камнем… нечаянно.
— «Нечаянно» — это мы любим, — задумчиво согласился пасечник и, не касаясь железа руками, накрыл свисток мокрой холстиной. Звук как будто втянулся в себя, и лес вздохнул: проще стало.
— Спасибо, — коротко сказала Лада. — Сложим в мешок, на совет.
Пчёлы переключились с матерка на рабочую песню. Рой с шепотом оседал в корзину — пасечник пританцовывал, а Инна поймала себя на том, что улыбается не из вежливости, а потому что жизнь продолжается даже возле чужого железа.
---
К полудню их поймала у моста новая интрига. На гальке лежал кусок мяса — аккуратный, как в магазине: розовый, плотный, с невинной ниточкой жира. Рядом — камушек с приклеенным тонким датчиком, как родинка; чуть дальше — металлическая дужка от шейника, завернутая в тряпку.
— Господи, да ещё и с приправой, — выдохнула Инна и отпрянула: пахло странно сладким — снотворное, разбавленное чем-то мятным, чтобы не так било в нос.
— Не трогай, — резко сказала Лада. — Они метят так, чтобы потом гордиться «усыпили, взяли данные, отпустили». Только забывают, что зверь — не цифры.
Инна достала из мешка верёвку, вспомнила бабушкино «чтоб вернуться» — и тихо, аккуратно, не подходя близко, перетянула мясо петелькой, стянула к себе по гальке, как рыбу. Пахнуло так, что язык попросил убежища.
— Мда, — скривилась она. — У них фантазия как у плохого повара.
— У них фантазия — как у бумаги, — согласилась Лада. — Возьмём это на совет. И пойдём домой, пока ты тут не надышалась.
— Я в порядке, — упрямо сказала Инна — и вдруг заметила, что кончики пальцев слегка побелели, а под ногтями тянется крошечная, почти смешная острота. На секунду. — Почти.
— Почти — это не слово для края, — жёстко сказала Лада. — Пошли.
---
Дома — как всегда, спасение в делах. Инна поставила в печь перловку с грибами, достала квашеную капусту, нарезала тонко лук так, чтобы он отдал сладость, а не слёзы. Данила на крыльце что-то мастерил из тонких веточек — «колокольчик» на проход: если кто пойдёт, жестянки отзовутся. Артём точил нож — не хищно, а как человек, который любит порядок.