— Скажи честно, — появилась в дверях Лада, не гремя воздухом. — Дышится нормально?
Инна прислушалась. Печь шуршала, дом стоял крепко. Полоски под кожей успокоились, уехали вглубь, как лучики солнца под воду.
— Дышится, — кивнула она. — И… да, спасибо, что дёрнула. Иногда я плохой ученик.
— Бывает, — признала Лада. — У меня тоже бывает. — Она замялась, потом будто себя пнула и добавила: — Я ревнивая. Но не идиотка. Если ты идёшь ровно — я радуюсь.
— Я тоже ревнивая, — честно сказала Инна. — Но у меня печь, козы, пчёлы и два соседа. Есть чем занять руки, прежде чем грызть сердца.
— Молодец, — резюмировала Лада и впервые за всё время улыбнулась без клыков — по-человечески. — Вечером — круг шире. Савелий разрешил. Но «без крови на пороге».
— Я обещала, — коротко ответила Инна.
---
Весть пришла к закату: мальчишки видели у моста «фургон без букв», на капоте — папка, внутри — люди с «правильными бумажками». Ерофей отметил на карте точки, Савелий тяжело выдохнул «угу», Алёна поставила чай тем, кто шёл на дозор, а Ульяна в углу мотала нитку из овечьей шерсти — хрупкая, упрямая.
— Режим прежний, — сказал Савелий. — Днём — жизнь. Ночью — слух. Железо — снимаем. «Разговариваем» прежде, чем «делаем». Без геройства. И с юмором. Лесу нравится.
— И с пирогом, — напомнила Алёна под общий смешок. — Старик с ложкой из яблони придёт — не ударьте в тесто лицом.
Инна кивнула. Пирог будет. С яблоками. Для памяти и для мира.
---
Вечер втянулся в деревню, как дым в шерсть. Круг у Инны стал шире — от калитки до яблони и дальше, до колоды. Она намазала пальцы мятой («если страшно — дай себе запах»), сунула в карман верёвку, в другой — кусок хлеба: дом с собой.
— Держим круг, — напомнил Артём. — Слушаем. Не спорим с темнотой.
— Юмор не забывай, — подмигнул Данила. — Если Мурка снова устроит вылазку на «тонкой тропе», не смейся громко — пчёлы обидятся.
— Договорились, — усмехнулась Инна.
Тьма наделась мягко. Сначала — запах йода: тонкий, подленький. Потом — шуршание шин по гравию: осторожное, уверенное. Фары не включали, фонари — тусклые. Разговор — отрывистый: «ставь», «проверяй», «не наступи». Слово «разрешение» прозвучало, как ложка с дыркой в супе.
Со стороны огорода пошёл низкий, правильный звук — наш предупреждал. В ответ пластмассовый динамик прохрипел «р-р-р», да так жалко, что у Инны смех сам просился наружу. Она сглотнула. Не время.
— Стоп, — прошептал Артём. — Лево.
Слева, у яблони, негромко «дзинькнул» Данилин колокольчик — жестянки-банки поздоровались друг с другом. Кто-то чужой зацепил верёвку и тихо выругался. Второй шикнул: «Тихо ты». Третий начал читать вслух: «…научно-исследовательская группа…» — и тут же заткнулся. Потому что из темноты, со стороны пасеки, поднялась и пошла стеной песня. Пчёлы. Рой. Пасечник, видно, подвинул корзину — громко, но по делу.
— Ох ты ж, — пискнул «бумажный».
— Ну их, — рявкнул «рыбий». — Поехали. И так «сняли материал».
— Материал у вас на носке, — не выдержала Лада, голосом — полосы тёплого и холодного. — А в голове — воздух.
— Убирайтесь, — без злости, но так, что стекло могло треснуть, сказал Артём. — Здесь — дом.
Фургон отступил, неровно цепляя гравий. Лес выдохнул. Пчёлы, как добросовестные учителя, перестали ругаться и вернулись к своей арифметике.
— Красиво, — одобрил Данила, подходя ближе и коснувшись костяшками её пальцев — коротко, как искра. — Без крика красиво.
— Потому что это дом, — ответила Инна. — А в доме кричат редко. Только когда горит.
— И не забывай — завтра «край», — напомнила Лада уже тише. — Поспи с улыбкой. Лесу так приятнее.
— Умею, — сказала Инна и неожиданно почувствовала, что это правда.
---
Утро нашлось на пороге. На калитке не было ленты. На верхней перекладине — свежие полосы. Не угроза — подпись: свои. Инна, вынося золу, заметила у порога конверт. Обычный, коричневый, без марок. На месте «адреса» — ничего. Внутри — бумага с печатью и чёткими буквами: «Уведомление: в связи с проведением полевых работ…» — стандартная, безличная вежливость. И под ней — фотография. Чёрно-белая. Её дом. Её калитка. И на перекладине — четыре полосы, застывшие в зерне кадра, словно чьи-то ногти держали плёнку.
Инна стояла на крыльце, держала бумагу двумя пальцами, чтобы не испачкать дом «пластиком», и чувствовала, как внутри, под кожей, тихо и ровно стонут полосы — не страхом, силой.