— А ты — будто всегда немного врёшь, — ответила она. — Но приятно.
Он тихо рассмеялся. Пальцы их переплелись крепче. Тепло от ладоней шло вверх, мигало в горле. Инна поймала его взгляд — в нём не было «легкомысленного Данилы», там и правда было то, что пугало и тянуло: возьми меня всерьёз.
На третьем шаге что-то в ней ответило: беру. И музыка, которой не было, стала слышнее.
— Вы закончили? — спокойно спросил Артём от печи. Голос — негромкий, но он разрезал тёплый сироп как нож.
Инна отступила на вдох. Данилина ладонь задержалась на её запястье долю лишней секунды — ровно настолько, чтобы это стало обещанием, а не хватанием. Он отпустил первый.
— Я — нет, — сказал он честно, опуская глаза. — Но могу подождать.
Артём подошёл ближе. Взял Инну за руку чуть выше повязки — осторожно, чтобы не задеть. Его пальцы были тёплые и сильные, но он держал ровно настолько, чтобы не мешать ей дышать.
— Шаг, — сказал он. — Вдох. Не прогибайся. Здесь не про «понравиться». Здесь — про «быть».
Они сделали полшага. Пол, словно согласившись с кем-то своим, перестал скрипеть. Инна почувствовала, как её спина выпрямилась, плечи — раздвинулись, дыхание — ушло вглубь. Его ладонь на лопатке — не ведёт, держит. И от этого желание — не вспыхнуло, а разгорелось изнутри, спокойно и опасно.
— Вот так, — сказал он. — И не моргай слишком часто. Глаза — тоже дышат.
— Я вообще-то танцевала с Даней, — напомнила она, но мягко, без спора.
— Ты — танцуешь с собой, — Артём отпустил её, как ставят чашку на стол. — Мы тут только музыка.
Она стояла посреди кухни между ними двоими, свечи дышали по углам, дождь стучал по крыше, печь хранила тепло. И это было не про «выбрать». Это было про «не врать себе».
Я хочу вас обоих. Мысль встала в полный рост, спокойная, как человек, который наконец показывает паспорт. И тут же — рядом — другая, равная по силе: Я хочу себя — рядом с вами.
Она не сказала ни слова. И не надо было.
---
Ночью дождь легчал. В темноте прошёл «наш» — тяжёлый, мягкий, уверенный. На калитке исчезли старые следы и проступили свежие — не угроза, а подпись: свои. Инна стояла в дверях, прижимая ладони к тёплому косяку, и слушала, как мир усаживается удобнее на своём стуле.
— Пора спать, — сказал Артём. — Завтра будет утро.
— И завтрак, — добавил Данила. — Яичница, хлеб, кофе… ну ладно, чай.
— И работа, — кивнула Инна. — Я ревнивых на голодный желудок не принимаю.
— Это она про Ладу, — шепнул Данила.
— Это она про себя, — поправил Артём.
— Я — про дом, — закрыла тему Инна. — Доброй ночи, мальчики.
Они ушли — каждый своей тенью. Дом остался с ней — печь тихо гудела, на столе доживала свеча. Инна погасила её пальцами — две искорки на коже, как чьи-то взгляды. С болью не связано — с памятью.
Я хочу жить, как тесто: тёпло, честно, с терпением. И пусть липнет только то, что по мне скучает.
---
Утро нашлось в запахе мокрого дерева. Солнце ещё не решило, стоит ли ему показываться, но в окне уже было светло. Инна обмотала запястье чистой полоской льна, прислушалась к телу — ровно. Печь приняла новый день как старого друга.
Она поставила чайник, достала миску с тестом — подошло; вывалилось в ладони тяжелым, добрым комком. Внезапно захотелось сделать что-то «для памяти» — не для того, чтобы удивить, а чтобы осталось.
Она взяла яблоко, нарезала тонко, как листочки письма, смешала с корицей. «Пирог на доброго выбора», — назвала мысленно. Это не про «выбрать одного». Это про «не потерять себя».
За окном тихо кашлянули — раз, второй. Пароль. На крыльце стоял Артём, а за его плечом — Данила. Они оба пахли улицей: дождём, травой, чем-то звериным — не впрямую, намёком.
— Я сделаю кофе, — заявил Данила.
— У нас нет кофе, — напомнила Инна.
— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — не растерялся он и достал из-под лавки банку с чёрным чаем. — Главное — верить.
— Главное — держать, — поправил Артём и посмотрел на неё так, что у неё тепло побежало вдоль позвоночника. — Дом — держать. И слово — тоже.
Она кивнула.
— Держу.
Слово легло как соль на кожу — не обидно, нужно. Соль, которая делает вкус ярче, не перебивая. Соль, которая остаётся после воды. Соль, которую помнишь губами.
Где-то в глубине лес тихо, как камертон, согласился. И Инна почувствовала — не дикой волной, а ясным знанием — сегодня они будут есть пирог. И разговаривать — не о дверях, не о дожде, не о чужих «бумагах». О том, что делает дом домом. О том, как держать, не сдавливая. О том, как хотеть — не разрушая.
О том, как не потерять себя, когда две сильные ладони тянутся к твоей — каждая по-своему правильная, каждая — твоя.