— Тогда у нас одно дело, — резюмировала Лада. — Дом.
И ушла в лес — не спиной, лицом, как те, кто уважает. Инна улыбнулась: иногда у ревности есть воспитание.
---
Днём стирали у реки. Вода — холодная, чистая, с каменным привкусом. Инна, засучив до локтей рукава, полоскала простыни и смеялась над собственным упрямством, а рядом — Артём вкатил тяжёлый таз так, словно это не вес, а ответственность. Они молчали, но молчание было не пустым. Когда Инна потянулась за бельевой верёвкой, пальцы соскользнули, она зябко втянула воздух — и тут же на её плечи легла тёплая куртка. Артём не сказал «замёрзла?». Он просто прикрыл.
— Спасибо, — она ощутила запах — сухая кожа, хвоя, чуть-чуть дыма. Тепло не «на», а внутрь. Он улыбнулся очень маленькой улыбкой, от которой мир странно уравновесился.
— Не благодарят за должное, — отозвался он. — Просто держи себя в тепле.
Данила возник из ниоткуда — с мокрым рукавом, бахромой травинок на штанине и выражением лица «я ничего, просто рядом». Он опустился на корточки и, не глядя, окунул ладонь в воду — брызги полетели солнцем. Пара капель — на щёку Инне.
— Это нападение? — подняла бровь она.
— Это проверка, — невинно. — На реакцию.
— Реакция — вот, — ответила Инна и с ловкостью городского партизана щёлкнула ему мокрой верёвкой по запястью. Данила тихо «ай» — больше смешной, чем страдательный. Артём хмыкнул.
Смеялись втроём. Смех был лёгкий, тёплый, свой. Рука Данилы случайно-коротко скользнула по её талии — не хватая, а спрашивая. Она не отстранилась. Ответила тем же — лёгкой точкой на его руке. Взгляд Артёма зацепил её — не ревностью, а… согласием? Инна вдруг поняла: здесь нельзя быть «между». Здесь есть «вместе».
---
Вечером — совет. На столе — мешочек с железками «из больницы», банка с дротиком, который теперь больше никого не испугает, и круглый каравай, от которого пахло сюжетом. Савелий сказал «по району отписались, но на себя рассчитываем», Ерофей — «дозоры — по минимуму, без геройства». Алёна — «людей кормить — по максимуму, без скромности». Ульяна молчала до последнего; когда тишина стала готовой к словам, подняла глаза на Инну:
— Порог ты держишь. Дом — держишь. Слово — держишь. Теперь — держи себя. — Она чуть усмехнулась. — Есть обряд — старый, как песня. Без крови. Называется «имя на пороге». Когда свои становятся нашим. Трое — если лес позволяет.
Слова легли в комнату как тёплое одеяло. Кто-то переглянулся — без кривых улыбок, без шёпота. Здесь знали: хлеб и слова — одинаково важны.
— Сейчас — слишком людно, — продолжила Ульяна. — Ночью, когда печь уляжется. Ты — между ними. Ладони — чистые. Соль — на кончик языка. Мёд — на губы. Хлеб — под ладонь. Скажете слово — не «клянёмся», а «держим». Если лес услышит — оставит знак. Не на коже. На дому. — Она посмотрела так, что у Инны внезапно завелась дрожь в коленях. Тёплая, правильная.
— А если не услышит? — спросил Данила тихо.
— Значит, не время, — ответила Ульяна. — Но я-то слышу уже сейчас. Печь твоя давно знает.
---
Ночь пришла ровно. Снаружи деревня шумела мягко — как море в чашке. Печь дышала мерным жаром, на столе стояла маленькая миска мёда, на блюдечке — щепотка соли. Ломоть хлеба — свежий, ещё тёплый — лежал в полотняной складке.
Инна стояла лицом к двери. Артём — справа, Данила — слева. Не «караул», а «крылья». Сердце билось не громко — отчётливо.
— Имя на пороге, — сказала она едва слышно, и голос не дрогнул. — Моё имя — дом.
Указательный палец — в соль, на язык. Солёная точка разбудила все вкусы. Кончик губ — в мёд, сладость мягко накрыла горло. Ладонь — на хлеб, тёплое «держу». Она подняла голову:
— Я держу вас двоих. И себя — с вами. Без обмана. Без «между».
Артём не стал говорить долго. Он взял её левую ладонь — крепко, но так, что дыхание свободно. Данила взял правую — горячо, но без рывка. Их пальцы сомкнулись над её пальцами — трое сложились в один узел, в котором нет узла.
— Держу дом, — сказал Артём. — И вас — как дом.
— Держу смех и огонь, — сказал Данила. — И тебя, Инна, — как правду.
Слова не сверкали — стояли. Печь вздохнула глубже. Где-то в хребте дома прошёл едва слышный треск — но не тревога, а как если б доска легла точно в паз.
Тишина держалась минуту, две… и вдруг снаружи тихо, но уверенно полоснуло по калитке: раз, два, три. Не когтём по дереву — рисунок. Инна знала это ощущение без глаза: три широкие, мягкие полосы пересеклись в одной точке и разошлись веером. Лес слышал. Дом принял. У неё перехватило горло — не плачем. Дыханием.
Данила наклонился и коротко коснулся губами её запястья — там, где бьётся пульс. Это был не «поцелуй», а причастие: «я слышу». Артём подался ближе, выдохнул ей в висок — тёплый ветер — и его губы нашли край её брови, вовсе не «эротически», но так, что тело ответило целиком. Инна закрыла глаза. Внутри неё что-то расправило крылья — спокойно, без театра.