— Хватит, — сказала она вдруг себе и им, улыбаясь. — Иначе у нас тесто убежит. А ему нельзя. Дом голодный — это преступление.
— Согласен, — Артём спрятал полотенце. — Пойдём, хозяйка.
— Я не хозяйка, — возразила Инна и засмеялась. — Я — дом. А вы — моя мебель.
— Я — мягкий диван, — тут же вызвался Данила.
— Ты — табурет, — отрезал Артём. — Который всё время переставляют.
— Табурет с характером, — примирительно кивнула Инна и поцеловала обоих — легко, по касательной: Артёма — в щёку у скулы (там, где у него спрятана улыбка), Данилу — в уголок рта (там, где у него прячется серьёзность). От этих двух быстрых точек по коже пошла та самая честная дрожь, когда хочется прямо сейчас, но умеешь ждать — потому что «так вкуснее».
---
Вечером деревня пахла ухой у Алёны, выпечкой у Инны и травяным дымком у пасеки. На новой лавке было именно как задумали — на троих и на гостей: Фрося присела «на секунду» и просидела полчаса, старик-резчик с яблоневой ложкой сказал «хорошая рука у того, кто строгал», Алёна принесла горшочек сметаны «для мира» и строго проверила, что все ели.
— Я люблю, когда люди едят, — заявила она. — Сытые люди реже делают глупости. А вы… — она перевела взгляд с Инны на мужчин и прищурилась, — вы теперь вообще обязаны есть регулярно. У вас план — долгий.
Смех был правильный, тёплый. Инна ловила себя на том, что взгляд постоянно возвращается к их рукам: вот Артём кладёт нож, вот Данила подаёт миску, вот их пальцы почти соприкасаются на скатерти — она с трудом удержалась, чтобы не накрыть обе ладони своей. Потом — не удержалась. Накрыла. И мир не развалился. Мир сел удобнее.
---
Когда стемнело, в доме стало только трое и печь. Инна поставила чайник, достала из духовки пирог «на добрый вечер» — яблочный, чуть коричный. На стол легла бабушкина тетрадь, сама выползла из угла — как память с ножками. Между «Щами на терпение» и «Киселём на дождь» нашлась записка — старым почерком:
«Если дом — наш, не забывай благодарить. Соль — на язык, мёд — на губы, слово — на порог. И спина — под ладонь тем, кто в этом доме держит тебя. Спина — это доверие».
— Удобно, — сказал Данила так, будто специально читал чуть вслух, — бабушка пишет инструкции. Прямо для нас.
— Для всех, — поправил Артём и посмотрел на Инну спокойно, без нажима: готова?
Она кивнула. Без театра. Просто повернулась к нему спиной — в майке, где лопатки проступают, как правильные крылья. Артём положил ладонь между ними — тёплую, тяжёлую. Тело ответило облегчением — как будто камень, который сама носила, аккуратно сняли. Данила шагнул ближе, стал напротив, положил пальцы ей на запястья — не держать, быть вместе. Их дыхание сошлось: у Артёма — длинное, у Данилы — короче, у неё — между. В этом между не было одиночества.
— Вот так, — сказал Артём. — Здесь — твой центр. — Большой палец лёг ниже, где у неё иногда «щёлкает» от тревоги. — А мы — по краям. Но не стены. — Он улыбнулся своим краем рта. — Берега.
Данила мельком коснулся её ключицы губами — очень мягко, как слова на ночь, — и не стал продолжать, хотя в его плечах дрожал тот самый кусочек нетерпения, без которого мир скучнее.
— Спина — доверие, — напомнила Инна полушёпотом и внезапно засмеялась — тихо, от счастья.
Они остановились там, где нужно остановиться, чтобы завтра хотеть ещё сильнее. Не потому что «нельзя», а потому что дом любит меру.
---
Ночью, когда печь тонко потрескивала, а окно было темно и честно, Инна проснулась от ощущения, что в доме что-то «легло». Она вышла на крыльцо — босиком, в льняной рубахе. Воздух пах яблоней и мокрой пылью. На калитке — свежие полосы. Но не обычные ленивые «раз-два». Три широкие линии сходились у середины и расходились веером, как ладони, сложенные вместе. Узел.
Инна положила пальцы на тёплую древесину. Дерево отозвалось теплом — как живая спина. За спиной у неё по полу прошёл мягкий шаг — Артём. Следом — тише, чем трава, — Данила.
— Видишь? — спросила она.
— Вижу, — ответил Артём.
— Красиво, — сказал Данила почти неслышно. — Как будто лес умеет писать. И пишет: «мы».
Они стояли в ночи втроём, ничего не доказывая и ни у кого не отбирая. Инна вдруг ясно поняла: ей не приходится больше выбирать, где её место. Её место — там, где две ладони держат её спину, а третья — сама её ладонь. И лес — рядом. И дом — вокруг.
— Пойдём спать, — предложила она, и это «спать» было не про «закрыть глаза». Это было про то, чтобы лечь в этот узел и держать его изнутри.