---
Утро — без сюрпризов и как лучший подарок. Печь живая, вода холодная, коза Мурка обиженно спорит с забором. Лада махнула издали — «рядом» — и ушла на свой круг. На лавке — следы вчерашних сидевших: соль, мука, царапина от ножа — память.
Инна замесила тесто «на долгий день», насыпала в ладонь щепоть соли, лизнула кончик языка — вкус есть. Данила вошёл без стука — как тёплый воздух — и сразу поцеловал её в висок: коротко, бережно. Артём, проходя мимо, положил ладонь ей на плечо — точно в тот «центр», куда вчера ложился палец. Всё встало на место.
— Сегодня у нас работа, — сказал Артём. — И люди зайдут.
— И у меня пироги, — добавила Инна. — На «мы».
— И я научу тебя, — подмигнул Данила, — не ронять чашку, когда тебя целуют. Научная программа. Без «больницы».
— Научная — это когда потом можно повторить опыт, — отрезала Инна и улыбнулась, глядя на обоих. — С вами — точно.
Дом тихо засмеялся в щели заслонки. Лес за порогом коротко кивнул своим не-голосом. И день пошёл дальше — по узкой, но своей тропе, где каждый шаг — это не «или», а «и». Где соль — щепоткой, мёд — в меру, а тепло — столько, сколько помещается в трёх ладонях сразу.
Глава 12.
Пламя и хлеб
День прошёл будто нарочно медленно, будто сам мир готовил их к вечеру. Солнце шло низко, длинными шагами, и от каждого луча деревня пахла сушёным сеном и яблоками. Инна работала на огороде: копалась в грядках, трогала землю пальцами, вытягивала редьку, и вся её кожа чувствовала дом. Под ногтями была земля, в волосах — запах дыма, а внутри — ожидание, тяжёлое и сладкое, как мёд в сотах.
К вечеру печь наполнила дом густым теплом. В духовке тихо шипел пирог с яблоками и корицей, на столе ждал хлеб — круглый, с трещиной в боку, как улыбка. Фрося заглянула ненадолго, принесла банку мёда и сказала с хитрым видом:
— Сегодня вечером у вас будет не ужин, а пир. Смотрите, чтоб пирог не подгорел, а то будет дым — и соседи прибегут.
И ушла, оставив за собой запах травяного отвара и улыбку, которой хватило на всю кухню.
---
Они сели втроём за стол: Артём справа, Данила слева. Пламя свечи металось в миске, разливаясь по стенам, и дом был будто меньше, чем днём, но при этом тесноты не было. Было ощущение, что стены — их крылья.
Инна резала хлеб, и каждый ломоть был как кусок сердца. Она раздавала им хлеб, а её пальцы цеплялись за их пальцы дольше, чем нужно. Артём смотрел спокойно, но в его спокойствии было напряжение, как в натянутой тетиве. Данила — не скрывал: его улыбка дрожала, словно пламя свечи, и от неё в животе у Инны то сводило сладко, то отпускало.
— За что пьём чай? — спросил Данила, словно не мог молчать.
— За дом, — просто сказала Инна. — И за то, чтобы держать. Не рвать. Не выбирать. Держать.
— Держим, — кивнул Артём, и его рука легла на её колено, спокойно, тяжело, уверенно. Данила протянул свою ладонь поверх её кисти, легко, как искра. Их тепло сошлось на её коже. В этот момент Инна поняла: больше нет «по очереди». Есть «вместе».
---
После ужина свечи стали гореть ярче, или это глаза привыкли к их языкам. Печь тяжело вздохнула, будто и сама знала, что время теперь другое. Инна встала, поправила скатерть, но руки её дрожали — не от усталости. Она подошла к окну, открыла створку: запах ночи ударил в лицо — сырость, хвоя, холодная река. Закрыла — и повернулась. Они оба стояли и смотрели на неё.
— Я… — начала она и замялась.
— Не надо слов, — мягко сказал Артём.
— Мы сами слова, — добавил Данила, шагнув ближе.
Она стояла посреди комнаты, и каждый шаг к ней был как движение луны по небу. Артём подошёл первым, обнял её за плечи, его ладонь легла на спину тяжело и правильно. Она уткнулась лбом в его грудь, вдохнула — хвоя, железо, хлеб. Данила обошёл сбоку, его пальцы коснулись её шеи, он улыбался, но глаза у него были серьёзные. Его губы легли на её висок — горячо, быстро. Инна вздрогнула и рассмеялась — от счастья, а не от смущения.
— Вы оба… — выдохнула она.
— Ты — наша, — сказал Артём.
— И мы — твои, — добавил Данила. — В этом нет противоречия.
И тогда она перестала сопротивляться самой себе. Она позволила. Позволила, чтобы их руки держали её, их губы искали её кожу, их дыхания путались. Позволила, чтобы её майку стянули не рывком, а мягко, с уважением. Позволила, чтобы её тело ответило само — жаром, дрожью, солью на языке.
Артём держал её крепко, как будто его сила теперь её сила. Данила касался там, где никто раньше не касался, и это было как искры по нервам. Она слышала их обоих: один дышал медленно, другой — быстро, а она — между ними, и это «между» оказалось не разрывом, а узлом.