Она смеялась, она стонала, она шептала их имена. Они называли её только одним словом — «Инна». И в этом слове было всё: и дом, и лес, и кровь, и будущее.
Ночь была длинной, но в ней не было тяжести. Была только жизнь — жадная, сильная, настоящая. И когда печь затихла, оставив только красные угли, они лежали втроём, прижавшись друг к другу, и ей казалось: так должно быть всегда.
---
Под утро Инна вышла босиком на крыльцо. Воздух был холодный, но тело её горело изнутри. На калитке — свежие полосы. Но теперь они были не три, а три, сходящиеся в круг. Знак, которого раньше не было. Она провела пальцем — дерево было тёплым.
Дом принял. Лес понял. Мы — одно.
Она вернулась в дом, где двое её мужчин спали рядом, и знала: впереди будут дни, будут заботы, будут соседи, будут даже чужие угрозы. Но главное уже случилось.
Она — их. Они — её.
И дом теперь был полон.
Глава 13.
Мёд на запястьях
Утро пришло не как новость — как подтверждение. Дом стоял тёплым телом, печь дышала ровно, вода в бадье светилась свежестью. Инна уколола ладонью холод — очнулась окончательно и улыбнулась самой простой улыбкой: мы есть. На стол полетела мука, тесто вздохнуло под пальцами, поднялось, как хлебная грудь.
Артём вошёл первым — не ломая тишины, а упорядочивая её. За его плечом — Данила, вечно с тенью смеха на губах, как будто шутка у него всегда в кармане, но он вежливо спрашивает разрешения её достать.
— Пахнет «домом», — констатировал Артём, оглядываясь и уже поднимая рукав — понадобиться где-то сила.
— Это я, — невинно сообщил Данила и тут же получил от Инны щепотку муки в переносицу.
— Дом — это все вместе, — сказала она. — И мука тоже.
Завтрак — горячий хлеб с тонкой корочкой, щи «на бодрый день», травяной чай. Данила под столом ловко толкнул Инну ногой — не балуясь, а проверяя: здесь?. Она ответила коротким касанием лодыжки — здесь. Артём положил на стол нож и задержал ладонь на её запястье на удар пульса дольше, чем как будто надо. Этого хватило, чтобы в груди стало ровнее и теплее.
---
После завтрака жизнь пошла «по делу». Савелий велел «дом шире делать — людям сидеть», и вчерашняя лавка требовала напарницу — качелю под яблоней. Артём мерил и читал доскам свою тихую геометрию, Данила выедал пилой улыбки у брусков, Инна держала, подавала, зажимала зубами гвозди и смеялась, когда ветер путал в волосы запах смолы.
— Ровно? — спросил Данила, щурясь.
— Чуть левее, — Инна присела, положила щёку к тёплому дереву, как к плечу. — Вот так. Ещё вдоль меня.
— Вдоль тебя — моё любимое направление, — пробормотал он и спрятал улыбку под доску.
Качеля получилась как надо: широкая, ласковая, с мягким краем. Инна села и подалась назад — верёвки заскрипели, яблоня благословила головами листьев. Данила толкнул легко, Артём удержал рукой за пояс — не давая разогнаться, а устанавливая меру. Вот и вся физика счастья: кто-то толкает, кто-то держит, а ты — летишь, не теряя земли.
---
К полудню заглянула Фрося — с миской творога и вестями.
— Пасека поёт не матом, — удовлетворённо сказала. — Значит, ваши «больничные» котомки свернули и убрались за косогор. Район им что-то сказал — умное или нужное, неважно. Можно жить. — И прицельно посмотрела на Инну: — А жить надо не на голодный желудок. Пей воду, ешь хлеб. И улыбайся — у тебя улыбка как ложка: ею удобно.
— Принято, — кивнула Инна.
— И ещё, — Фрося понизила голос, но только для театра. — Наши бабы оживают. Алёна уху сегодня варит, глаза блестят — не уха блестит, а глаза. Ульяна учит девок травы вязать, деньги за узелки брать не стесняться. Катерина из верхней улицы — помнишь, та, что «ни за кого»? — теперь «за одного», хороший, с соседнего кордона, с руками. Марфа, вдова, — поставила на кухне печь новую, как у начальства; смеётся, говорит: «буду пироги печь, а не горе». Женщины — как огород: если вовремя полить, всё встанет. — И уже совсем тихо, будто между нами: — Лада с Кириллом спорит редко. Это у них, кажется, так ухаживают.
Инна смеялась глазами, а внутри у неё что-то отзывалось спокойной радостью: мир в порядке, потому что женщины в порядке.
---
После обеда случилась Мурка. Ворвалась, как чёрная молния с характером, стащила с верёвки чистую наволочку, засунула морду — то ли примерить, то ли завести новую моду, — и гордо поскакала к калитке. Инна вцепилась в верёвку смеясь:
— Женщина! Ты мне тут не подиум!
Мурка фыркнула, зацепилась рогом за яблоневую ветку и замерла в позе «я сейчас уйду красиво». Данила не выдержал: поднырнул, поцеловал козу в лоб (коза — в шоке), выдернул наволочку ловким движением и… неожиданно поймал Инну под талию, пока она не влетела в грядку.