Инна, не глядя, мазнула ему по скуле мукой. Он и не вытер — пусть так, белая запятая к его лукавой улыбке. Артём поставил воду, вынул из корзины вчерашний хлеб — хрустнул коркой, будто сказал: «ладно».
Завтрак сложился сам собой: щи «на бодрый день», хлеб, кусочки солёного огурца, чай, пахнущий мёдом и чабрецом. Данила под столом коротко коснулся её стопы — здесь? — и получил такой же ясный ответ — здесь. Артём, протянув нож, задержал взгляд на её запястье — там, где пульс; дотронулся к жилке большим пальцем на вдох, на выдох — отпустил, будто сказал: «ровно».
— Сегодня лавке — сестру, — заметил он. — Качелю под яблоней. И полку в сенях — повыше, чтоб не сбивали плечами.
— И Мурке отдельную степень наказания, — подхватил Данила. — Вчера она примеряла наволочку — вышла из неё как принцесса из замка. Едва уговорил.
— Мурке — яблоко, а не наказание, — отрезала Инна. — С голодной женщиной спорить нельзя. Даже если она — коза.
Они засмеялись втроём. Смех сел между тарелок, как ещё одно блюдо.
---
Яблоня обрадовалась качеле: верёвки протёрлись под ладонями теплом, доска подалась, как добрый плечевой пояс. Артём мерил и подчищал стамеской — у него всё было «по уровню», даже тишина. Данила пилил, пела пила; искры смолы держались на ресницах. Инна держала доску, стягивала узлы, становилась на носки и смотрела по линии: прозрачно — значит, ровно.
— Ещё вдоль меня, — сказала она, и Данила, не поднимая глаз, кивнул:
— Всегда.
Артём поймал доску ладонью, примерил высоту — и взгляд его задержался на Инниной талии: не жадно, не торопливо, просто уверяясь, что всё на месте. Ей от этого взгляда стало спокойнее, чем от любой речи.
Качелю испытали сразу. Инна села первой — мягко, как в чужую, но уже признанную обнимку. Данила толкнул легко, ладонь у неё на колене задержалась на один лишний удар сердца — не больше. Артём встал за спиной и держал линию, чтобы траектория не потеряла меры. Вот и вся механика счастья: кто-то толкает, кто-то держит, и двоим не тесно у тебя за плечами.
---
К полудню явилась Фрося — как совещание на колёсах. В руках — миска творога, на лице — будничная победа.
— Район что-то у ваших «больничников» отрубил, — сообщила она, устраиваясь на новой качеле. — Крутиться перестали. Пасека поёт не матом. Значит, жить можно дальше. — И добавила, оглядев Инну с головы до босых пят: — Пей воду. Улыбка у тебя — как ложка: ею удобно. И вот ещё: у нас женщины оживают. Алёна — варит уху и не спорит сама с собой — представляете? Ульяна девок учит пучки трав вязать за деньги, не за «спасибо», Катерина с верхней — уже не «ни за кого», а «за одного» — руки у мужика правильные, глаза — не бегают. Марфа печь новую поставила — пироги так и прыгают. Лада с Кириллом спорит реже — это у них признак того, что друг друга слышат. Мир — выпрямляется.
— Так и будет, — сказала Инна и вдруг заметила: в груди у неё стало просторнее, как в комнате, где убрали лишний, старый шкаф.
— И Мурка, — заключила Фрося, — сегодня обещала вести себя прилично. Но обещания, как известно, козьи.
Они снова засмеялись. Смешалось: мёд, смех, древесная пыль, свет.
---
Мурка слово сдержала… до середины дня. Ворвавшись как чёрная стихия, ухватила зубами полосатое кухонное полотенце, отважно рванула — и застряла рогом в ручке качели. Замерла в позе «трагифарс». Инна шагнула — и врезалась грудью в Данилу: он поймал её локтями на лету, удержал так легко, будто это было их тайное рукопожатие.
— Держу, — шепнул он прямо в ухо. От его голоса шевельнулись крошечные мурашки там, где тонкая кожа под волосами.
Артём подошёл и одним движением освободил Мурку — верёвка щёлкнула, коза обиделась серьёзно и величественно, выпятила губу; яблоня тихо покачала листом. Инна, всё ещё стоя в Данилиных руках, поймала взгляд Артёма: в нём не было ни «ревности», ни «шутки» — была признанная ровность: так и должно.
— Полотенце оставь, — сказала Инна козе. — На память.
Мурка фыркнула и гордо ушла, унося с собой краешек цивилизации.
---
День стлался мягко. В сенях повыше встала полка «для нужного», на огороде полегли дорожки, у печи дозрело варенье — липкая радость в банках. Зашла Лада — «рядом», без зубов и шипа.
— Я в лес, — сказала коротко. — Кирилл — со мной. Он стал меньше спорить, стало проще слышать птиц. — И, встретив взгляд Инны, добавила почти весело: — У тебя всё по мере. Это… редкость. Береги.
— Берегу, — отозвалась Инна.
Они обменялись быстрыми, человеческими улыбками — такими, в которых нет «женской войны», только признание: каждая — на своём месте.