-- С Новым годом!
-- С Новым годом, Самсон Павлович!
Пожелав друг другу наилучших благ, мы выпили.
-- И часто, Палыч, встречаешь Новый год в тайге?
-- Каждый год, -- оглаживая бороду, ответил дед Самсон.
-- Не скучно одному-то? -- спросил я, прислушиваясь к вою пурги в чёрной непроглядной темноте ночи.
-- Не-е.., -- засмеялся егерь, подкручивая фитиль тусклой керосинки. -- У меня в этот день завсегда гости. Нынче вот ты пожаловал. Опять же с гостями истории разные приключаются.
-- Вот как, -- отодвигаясь от окна, за которым бушевала снежная круговерть, усмехнулся я и постучал ложкой по бутылке:
-- Злодейка с наклейкой, наверно, причина тех историй?
-- Да как сказать? -- хмыкнул дед Самсон, придвигая мне шкварчащую сковороду:
-- Ты ешь, ешь!.. Вот годов так пять-шесть назад Митяй Борцов, шофер наш промхозовский, вышел спьяну покурить, а прямо перед ним... здоровенный лось. Стоит и бочину трёт о стену зимовья. Митяй к нему - за коня принял. Ну, понятно, спугнул. Как ломанулся сохатый через реку да в прорубь задними ногами и провалился. Скользит передними по льду, а выбраться не может. Насилу вытащили зверюгу. Да оплошали: убёг, окаянный, с верёвкой на рогах...
Мы ещё выпили и закусили хрустящими солёными огурчиками. Дед Самсон подбросил дров в печку, поворошил поленья в углу. Запахло смольём и сухим корьём. Отблески огня плясали на его сутулой спине, прикрытой меховой безрукавкой, косматая тень металась по закопчённой стене при каждом движении старика. Дымарь сыпнул в газетку щепотку табака, сворачивая самокрутку, сказал:
-- А то ещё случай был. На Новый год, тоже стало быть, Ивана Каширина, егеря нашего, рысь подрала. Он эту киску таёжную капканом отловил и в мешке, пень этакой, ко мне припёр. "В зверинец, -- говорит, -- за большие деньги сдам". А ночью, как спать легли, рысь не будь дура, мешок брезентовый прогрызла, и под лавку вот эту самую, где ты сидишь, забилась. А под утро Иван опохмелиться надумал, дверь приоткрыл, чтобы виднее было бутылку отыскать. Тут она его сзади и погладила. Сама - шасть за порог, и плакали Ванькины денежки...
Дед Самсон прокашлялся и выглянул на улицу. Метель тотчас сыпанула колючим мелким снегом.
-- Пуржит-то как, -- плотнее прихлопнув дверь, сказал Дымарь. -- И в позапрошлую новогоднюю ночь, как соболь во флягу попал, тоже так вот мело. Охотовед Чернов с другом - милиционером тогда ко мне наведался за мёдом. Я ведь пасеку держу. Приехал Чернов с бидоном, а до той поры, как обратно ехать, продуктишки в него сложил. Рыбу, колбасу, масло. Вечером, в честь Нового года, конечно, поддали малость. Утром сунулся Чернов во флягу за колбасой, а соболь и впился в руку зубами. Взвыл Чернов, нас всех криком перепугал, и выдернул руку вместе с соболем. Прыгнул тот в сторону, один миг - и уже нет его. И не поверили бы, кабы не пальцы в крови, да не свежий след к фляге. Крупный кот наведался. Запах рыбы его привлёк. Крышка откинута была, он и влез...
-- Случаи и в самом деле необычные, -- согласился я скорее из вежливости, сомневаясь в душе в правдивости дымарёвских рассказов. Среди охотничьей братии давно гуляла молва: "К Дымарю попадёшь - за всю зиму его баек не переслушаешь".
За бревенчатыми стенами буран по-прежнему гулко ухал, выл и стучал по крыше ветками ольхи.
-- А не случалось ли у тебя чего -- нибудь весёлого, новогоднего? -- спросил я, накручивая ручку "Альпиниста" и пытаясь поймать по "Маяку" хорошую музыку.
-- Как же? Очень даже случалось, -- охотно ответил дед, заталкивая в печку толстый берёзовый чурбак. -- Приехали ко мне из города три охотника. Важные такие. С лицензиями на косуль. Все добытыми медведями похвалялись. И каждый из них чуть ли не голыми руками медведей брал. Вышел я чуть свет из зимовья, вывернул полушубок кверху шерстью и надел на себя. Встал за пихту наряженную и жду. Вот выходят они ранешенько, лыжи одевают, в тайгу торопятся. А тут я как выскочу, как зареву... Ну, они, конечно, ружья побросали и в зимовьюшку попрятались. Сидят, дрожат. А потом как поняли, - от какого медведя бежали - чуть не померли со смеху.