Следы перечеркнули распадок, пересекли наледь ручья и потянулись к хорошо наторенной лесовозной дороге.
Срезав путь через перевал, я спустился к ней в тот самый момент, как из-за поворота показался "Джип". Я неожиданно вышел из-за кустов и поднял карабин наизготовку. "Джип" остановился. Из него вышел директор леспромхоза Калюжный, неспеша закурил "Парламент", небрежно усмехнулся:
-- Что, своих не узнал, Самсон Павлович? Сын, вот, студент, на каникулы приехал... В лесок прогулялись, лимонника насобирали, шишек...
Парень лет семнадцати и шофер натянуто улыбнулись.
-- На вашем привале у старого лесосклада поднял, -- показал я гильзу Калюжному. -- Откройте багажник.!
-- Я же говорил - на Самопала нарвёмся! -- не выдержали нервы у шофёра.
Охотничьих билетов, лицензии на отстрел копытного животного, путёвки на охоту в ключе Листвяном у них не имелось. Не было документов и на гладкоствольное огнестрельное оружие.
Я изъял у браконьеров прорезиненные мешки с олениной и ружья, составил протокол за нарушение правил охоты.
Калюжный пригрозил мне: "Урою тебя, старый пень!".
Да мне-то?! Первый раз, что-ли выслушивать угрозы?
Это приключение завершило в тот день мой поход на Синий перевал.
13 февраля. Чуть занялся рассвет, я вышел из зимовья и отправился к чернеющим вдали гольцам. В трёх дальних охотугодьях предстояло мне по следам определить примерное количесво дичи.
Охотничий сезон уже закончился. Я шёл не таясь, присматриваясь к следам и время от времени делая пометки в блокноте.
Неожиданно из густого подлеска выскочил рослый секач. Не добежав до меня каких-нибудь двадцать шагов, он остановился, настороженно поводя рылом и принюхиваясь. Столь близко наблюдать этого чуткого зверя мне довелось впервые, и я с интересом разглядывал свирепо вытянутую морду с загнутыми жёлтыми клыками, косматый вздыбленный загривок, широкую, в ледяных катышках грудь. Весь облик вепря, готового в любой миг броситься на противника, говорил о необычайной силе и отваге таёжного исполина. Что-то не понравилось кабану, и он стремительно рванулся прочь. Шутки ради я шугнул его вслед громким криком. И тут случилось непредвиденное. Кабан круто осадил, повернулся и ринулся в мою сторону. Я вскинул карабин и выстрелил в упор, но было уже поздно: секач налетел на меня, сбил с ног. Я стоял на гребне скалы, и потому оба мы чуть не в обнимку закувыркались вниз с крутого склона. К счастью, я не выронил карабин и, барахтаясь в сугробе, изловчился и выстрелил в мохнатое ухо наседавшего зверя. Он сразу обмяк и затих, лишь пена кроваво пузырилась вокруг раскрытой пасти. Первая пуля разворотила кабану клыкастое рыло, однако, он успел всё же зацепить мою ногу и разуть её, чего я в горячке борьбы не заметил. Пошарив руками в снегу, я нашёл разорванный обуток. Саднила и ныла ободранная ступня. Идти теперь к дальним гольцам нечего и думать. Хорошо, что в рюкзаке нашлись запасные шерстяные носки, пузырёк с перекисью водорода и бинт.
Охая и ругая себя за опрометчивый поступок, я кое-как выпотрошил кабана, и забросив тушу ветками от вездесущего воронья, заковылял в обратный путь. Распухшая нога давала о себе знать, и до зимовья я доплёлся уже впотьмах.
7 марта. Рыхлый снег побурел и осел в распадках. Южные склоны сопок порозовели: расцвёл багульник. И хотя ещё по ночам метёт позёмка, и нетронутым лежит лёд в ключах, почки на ветках набухли, и звонкая капель в солнечные дни напоминает о скором приходе весны. Почуяв тепло, деревья просыпаются от зимней дрёмы. Меж них уже кое-где зазеленели проталинки. Распустились серебристо-жёлтые вербы - первые медоносы. На пологих склонах и в распадках, где полно липы, пестрят разноцветные пасеки. Пора и мне выставлять из омшанника пчелиные ульи.