-- Эх, красотища! Северное сияние! -- восхищается Иван и протягивает карабин мне:
-- Глянь-ка...
Я гляжу, соглашаюсь, что истинно - северное сияние. И уж тогда Иван протаскивает через ствол промасленный ёршик.
-- Ружьё любит ласку, чистоту и смазку, -- непременно добавляет егерь, вешая карабин на штырь, забитый в прокопчённую стенку. Закончив это приятное дело, тотчас принимается за другое. Извлекает из вместительного рюкзака оселок и начинает точить нож. Время от времени пробует и без того острое жало большим пальцем, поворачивая нож то одной, то другой стороной. На отполированной стали отражается пламя керосинки, искажённое, как в кривом зеркале, лицо Ивана. Повертев клинок, любуясь, вкладывает его в ножны, мастерски обтянутые замшей. Этим ножом мне доводилось снимать шкуры с добытого зверя. И я не мог не оценить по достоинству всех его качеств. Главное из них, конечно, острота. Особенно, если приходится полосовать медведя. Это не то, что содрать шкуру с изюбра или косули, где её и чулком стянуть, как с зайца, можно, и кулаком подсобить, отделяя от мяса. А медвежью шкуру снять - дело тонкое. Здесь, помимо сноровки, не обойтись без такого ножа, как у Ивана. Ведь надо сохранить на шкуре когти и морду зверя. А нож Ивана долго держит жало, не тупится. Выкован из прочного металла. Не гнётся, не ломается. Ударишь ненароком по костям и в страхе поглядишь на лезвие - не выкрошилось ли. А ему хоть бы что. Попадись гвоздь, и тот, наверно, перерубил бы. А уж как в руке удобен - слов нет! Рукоятка, набранная из бересты, не скользит в жирных ладонях во время разделки туши, и руку на морозе греет. Но самое удивительное свойство егерского ножа -- как ни кинь -- всё одно острием воткнётся.
Иван догадывался, что нож этот -- предмет моей давнишней зависти. И я уверен -- подарил бы мне его, но егерь и сам дорожил этим ножом.
Гончарук не любит рассказывать о своих таёжных приключениях, считая свою работу обычным занятием, ничем не примечательным. Каждую историю удаётся вытянуть из него не сразу. А порой неожиданно узнаёшь такое... Ложимся спать, а Иван и говорит:
-- Плечо разболелось, к непогоде, не иначе...
-- Ушиб где или застудил, -- высказал я предположение.
-- Да нет, медведь помял.
Я так и вскочил на топчане:
-- Как, медведь помял?
-- Очень просто. Навалился на меня всей своей махиной и давай драть... Жаль куртку меховую лётную. Всю изодрал косолапый.
-- А ты, что же? -- нетерпеливо спросил я.
-- Я-то? Выхватил нож, этот самый, с берестяной ручкой, да и всадил ему в левую подмышку. С тех пор и берегу как память.
-- А медведь? -- не унимался я.
-- Что медведь? Придавил меня, насилу выбрался из-под него. Кто-то ранил его, отлёживался в кустах. Да меня угораздило мимо идти. Как вымахнул из-за выворотня, я и "мама" крикнуть не успел. Отскочил назад, да запнулся за валежину. Упал на спину, а медведь уж вот он, дышит в лицо пропастиной, клыки из красной пасти торчат. "Ну, -- думаю, -- хана..." Не помню, как нож выхватил, лёжа ударил снизу...
-- Мефодьевич, а откуда у тебя этот замечательный нож? -- поинтересовался я.
-- О, это совсем другая история, -- нехотя ответил егерь и задул лампу.-- Давай спать. Вставать рано. В Синегорье пойдём. Верные люди сообщили - шарятся в тех местах браконьеры.
В тот раз я так больше ничего не добился от приятеля, вскоре засвистевшего во сне носом. Но прежде, чем меня одолела дремота, я решил во что бы то ни стало выведать при случае упомянутую Иваном историю с ножом, хранившим, быть может, страшную тайну. И я не ошибся. То, что я узнал впоследствии от знакомого следователя прокуратуры, превзошло все мои ожидания.
... А всё началось с того, что в начале сентября Гончарук приехал в Еловку. Хотел пригласить на районный слёт охотников активного своего помощника милиционера Сидоркина. В Еловку он въехал, когда из-за дальних сопок только-только выкатилось яркое солнце. Золотая приморская осень вступила в свои права.
Несмотря на ранний час у магазина столпился народ.
-- Неужто за водкой спозаранку? -- изумился егерь, зная, что в глухих таёжных поселках редко торгуют этим товаром. И в день привоза жители посёлка всегда осаждают двери сельмага. Но в пёстрой толпе он заметил детей, понуро стоящих рядом со взрослыми.
-- Неладно в Еловке, -- заключил егерь, разглядывая хмурые, горестные лица стоящих полукругом людей.