-- Стой! -- неожиданно скомандовал егерь, и "УАЗ" уткнулся в пушистую ёлочку, подёрнутую белым инеем.
"Иней? Летом? Чертовщина какая-то", -- подумал я, выбираясь из машины. С другой стороны, кряхтя, протиснулся грузным животом Фомич. Он, как и я, удивлённо уставился на белую ёлочку, растерянно покосился на знойное солнце, на блеклую траву под ногами. И здесь, и дальше оцепенелые деревья и кусты неестественно белели в нетронутой тишине.
-- Катохин дустом тайгу траванул, -- объяснил Иван. Егерь первым шагнул в чащу леса. За ним, опасливо озираясь, пошли мы. Повсюду, на тонких былинках и веточках, на листьях и хвоинках повисли тонкие кружева. При легком прикосновении они осыпались лёгкой пудрой, поднимались облачками пыли. Прикрыв лица носовыми платками, мы тихо брели по безжизненному, пустому лесу. Обувь наша и одежда тоже покрылись белым налётом. Сделав несколько шагов, егерь остановился, обвёл хмурым взглядом припорошенный ядовитой пылью лес, удручённо покачал головой. На пне, седом от зловещей пыли, скорчилась белка. У входа в норку скрючился бурундучок. С ветки, стряхнув дустовый налёт, тяжело снялся рябчик. Неуклюже хлопая крыльями, сел на соседнюю ель, раскрыл клюв. На сморщенном листе дуба замерла нарядная бабочка. Я пошевелил её прутиком. Бабочка упала в пожухлую траву. На кончиках растений прицепились клещи. Я провёл по одному берестинкой. Клещ мгновенно отвалился и бойко пополз по коре. Против него сыпанули дустом по тайге, а он ползёт себе целёхонький да здоровёхонький. Ещё будучи лесничим, Катохин предлагал "травануть" тайгу от клеща. И вот теперь, располагая руководящим креслом, осуществил задуманное, "траванул".
Так доплелись мы до ручья, извилистой змейкой убегающего под гладкие валуны. Рядом с ним, на гранитной россыпи камней что-то темнело красно-бурым пятном. Подошли ближе. Это оказался погибший косулёнок.
-- Да люди они или кто? Вот сволочи! -- выругался Иван и, закашлявшись, побрёл к машине. А мы ещё продолжали стоять над телом беззащитного животного, в застекленевших глазах которого застыл ужас.
Нас охватила неодолимая жажда. Жадно напились из ручья, умылись и тотчас почувствовали удушье, головокружение. Мокрые руки, шею, лицо нестерпимо жгло, щипало в глазах. Кашляя и чихая, объятые страхом, мы кинулись прочь из этого ужасного места.
-- Нет, это так не оставлю. Статью напишу разгромную, -- возмущался я.
-- Толку-то? -- хмыкнул Иван. -- Пока статья выйдет, пока разум одержит верх над глупостью, Катохин последнее загубит в тайге...
-- Что же делать?
-- Посмотрим, где заправляют самолеты, там видно будет...
Мы подъехали к складу железных бочек в тот момент, когда зеленовато-жёлтый "Ан-2" подруливал к нему за очередной порцией ядохимикатов. Пока рабочие возились с погрузчиком, мы подошли к пилотам-крепышам в джинсах и кроссовках. Их загорелые плечи обтягивали майки с надписями "Монтана". Лётчики не спеша курили, важные от сознания своей исключительности.
-- Вы что, в Монтане живете? Или вам не жаль губить тайгу? -- сразу напустился на них егерь.
-- В чём дело, дядя? -- подозрительно смерив взглядом карабин незнакомца, возмутился самый рослый из парней. -- А ну, кати отсюда! Эй, Маркелыч, почему посторонние на лётном поле?
-- Катил бы лучше сам к едрени фени вместе со своим кукурузничком! То же мне, небесный тихоход! -- горячился Иван. -- Посмотрел бы, что натворил в тайге, не так разговаривал бы! Вот составлю протокол, по-другому запоёшь, опылитель крылатый...
При слове "протокол" рослый лётчик умерил свой пыл.
-- Мы выполняем задание. Спрашивайте с дирекции лесхоза... Из будки показался хромой сторож с всклокоченной головой, замахнулся дробовиком:
-- Не велено никого пущать, а то, как пальну!
-- Не шуми, Маркелыч! С бутылкой-то поди пустишь? -- недобро улыбнулся егерь.
-- С бутылкой, ничего, приходи,-- осклабился сторож, опуская ружьё.
-- Да что с ними препираться? Едем, Мефодьевич, в лесхоз! Уговорим Катохина прекратить безобразие, -- увлекая егеря к машине, сказал я.
Иван нехотя забрался в кабину, пробурчал недовольно:
-- Время только потеряем... Магазин закроется, где потом водку возьму? А на Катохина я уже протокол составил. Только ему от этого не жарко и не холодно.
Тем временем подкатили мы к воротам лесхоза с нарисованными на них оленями. Навстречу нам вышел пчеловод Федор Останин. Старый пасечник шел, не разбирая дороги, с понуро опущенной головой.
Гончарук попробовал было поговорить с ним, но тот лишь махнул рукой: