-- Зачем в город? В большой каменный мешок сиди? -- пыхнул трубкой ороч.
-- Что поделаешь? Мы привыкли к городу...
-- Привыкли к городу? Тогда зачем твоя в тайга ходи? Моя люди тайга люби - в город не ходи! А твоя люди в тайга приходи, кедр вали. Ай-яй, нехорошо, -- проговорил старик, подбрасывая в огонь сушняк. - Твоя люди шибко много плохо делай. Всё забирай, орочам, ульчам, удэ ничего не оставляй.
Старик замолчал, глядя немигающими глазами на костёр. В них отражались блики огня. Не поворачивая лица ко мне, задумчиво сказал:
-- Давно это было: нани на реке Тумнин большими стойбищами жили: Сенку, Онге, Аукан, Дзоло, Сидима, Укому, Хади... Свадьбы играли, песни пели. Каждый день красный рыба ели, нарядный одежда носили. В море хуту-нерпу били. Про жизнь свою нани на бересте умели рассказывать... Твоя люди на большой железный лодка приплывай - всё у лесной люди забирай. Много воды утекло в реке Тумнин с тех пор, как берега её покинул наш род. Бисянка, Кэнду, Пуэлянка тоже ушли. Твоя люди опять на Ботчи приходи. Тайга руби, кедр вали. В стойбище Джуанко совсем плохо стало.
От моей мокрой одежды шёл пар. В котелке на ягодах лимонника настаивался ароматный чай. Я слушал рассказ охотника - потомка древнего народа и мне было обидно за его судьбу. Не всё понимал я в нескладной речи старика. Догадывался о её главном смысле: болит душа ороча за утраченные обычаи исчезающего народа. А ведь когда-то аборигены Дальнего Востока имели богатую культуру. Они изображали свои истории на бересте, дереве, камне. Но берестяные грамоты с рисунками зверей и птиц, сцен охоты порвали пришельцы с Большой земли. Растащили на сувениры за глоток "огненной" воды поделки из кости и дерева, украшенные изящной резьбой. В этих произведениях искусства хранилась и передавалась из глубины веков мудрость аборигенов Приморья. И в изображении природы, злых и добрых духов была своего рода поэзия. Как спасти то, что ещё сохранилось в малочисленных общинах орочей, ульчей, удэгейцев? Как сохранить в памяти их легенды, сказки, поверья от цивилизации, противоречащей старинному укладу жизни этих народностей? И ещё многое понял я, слушая старика. У этого ороча до сих пор свое представление об окружающем мире. Но мы, считающие себя грамотеями, никак не хотим признать: аборигены живут в слиянии с тайгой, в созвучии с её удивительной природой.
Молчание наше затянулось: мне хотелось выведать у старика причину его скитаний в этом глухом урочище. Но охотник и не думал делать из этого тайны:
-- Моя корень жизни копал.
-- Не время сейчас корень искать...
-- Зачем искать? Моя здесь плантация женьшень сажай, -- посматривая на меня сквозь струйку дыма ответил ороч.
-- Много лун прошло. Сейчас один корень копай для Монко. Шибко муж Намунки болей. Ай-яй, совсем плохо, -- наливая мне чаю, вздохнул охотник.
-- Что с ним? Может, в больницу надо?
-- Шаман говорил - не помогай больница. Шибко болей Монко, детей рожай нету. Намунка в мужья старого Монко бери. Старый Монко скоро помирай, маленький охотник оставляй нету. Ой, плохо, сокрушался ороч, раскачиваясь у костра своей сухой сгорбленной фигурой. И где теперь девка замуж выходи? Нет больше мужчин в стойбище...
-- Привози её в город, у нас столько парней, -- пошутил я, но старик бросил на меня гневный взгляд.
-- Твоя город весь тайга погубил, -- резко и холодно сказал он. - Город кедр шибко руби - орех нет, белка, соболь, кабан, медведь помирай. Кедр нет - река высыхай, рыба, выдра, норка помирай. И люди нани тоже помирай! Все... помирай, -- горько заключил старик и молча уставился прищуренными глазами в догорающий костер.
Мне стало жаль этого неграмотного в моём представлении человека - большого знатока тайги. Я чувствовал себя виноватым перед ним за наглое вторжение, с каким вламываются в небольшое жизненное пространство маленького народа огромные полчища лесозаготовителей, браконьеров, туристов.
Я подбросил хвороста в огонь. Пламя осветило немигающее лицо старого охотника, испещренное сетью мелких морщин. О чём думал он в эту минуту? Далёком счастливом времени, когда ещё плыло весло, зажатое боками лососей в период нереста? Или о шумном стойбище, где в день медвежьего праздника взрослые и дети щеголяли в нарядных национальных одеждах, украшенных разноцветным бисером, состязались в ловкости?
Остаток ночи я скоротал, прижавшись к каменному выступу, горячему от близости костра. Утренний лес дышал холодной свежестью прошедшего дождя. Порозовевшее небо высветило лианы лимонника с тугими кисточками тёмно-красных ягод. Клочки белесоватой дымки зацепились мохнатыми облачками за тяжёлые пригнутые ветви хвои.