Неизвестно, сколько бы ещё продолжалась моя таёжная робинзонада, но судьба оказалась ко мне благосклонна. Бурлящий поток неожиданно выбросил избу на отмель посреди реки. Это был крохотный взгорок, на котором сиротливо стояла косуля. Она не металась в панике по клочку земли, безучастно смотрела на близкий, но такой недоступный берег. Животное покорно ждало своей участи. Островок на глазах уменьшался в размерах, и косуля сгинула бы, подхваченная неудержимой рекой, но вдруг я увидел лодку. Она приближалась к островку, и сидящий в ней старый охотник усиленно налегал на вёсла.
Да, это был он, мой вчерашний знакомый.
Я узнал его по длинной трубке, зажатой в зубах и берестяной шляпе. Я громко крикнул ему и замахал руками, но охотнику, казалось, не было дела до меня и моих призывов о помощи. Старик-ороч подвёл нос лодки к узкой полоске ещё не затопленной земли, и косуля легко вскочила в неё и улеглась на дно лодки. Лодка развернулась и течение быстро понесло её, но старик опять взялся за весла и берестяное суденышко вскоре оказалось на берегу. Косуля выпрыгнула из него и, мелькнув на мгновение белым пятнышком хвоста, исчезла в зарослях. Я продолжал кричать, но ветер относил мои хриплые стоны, а старик не спешил возвращаться. Наконец, он оттолкнулся от берега и погрёб в мою сторону. Но как долго он плывёт! Прошла, как мне думалось, целая вечность, прежде чем старый охотник ухватился за крышу моей плавучей избы.
-- Твоя шибко стреляй. Моя в Белкин хвост приходи, твоя яранга не находи. Река кругом теки. Моя на остров приходи, здесь твоя яранга поджидай, -- спокойно рассказывал ороч, словно я сидел верхом не на стропиле скособоченной крыши посреди бурлящей реки, а рядом с ним на валежине у костра.
Ножом я освободился от верёвки, торопливо достал из-под обломков рюкзак и ружьё и с помощью старика спустился в лодку.
Едва мы выбрались на берег, и я бессильно плюхнулся на мокрую траву, как под натиском течения строение перевернулось и рассыпалось. Брёвна, доски - всё, что ещё минуту назад было моим прибежищем, рухнули и, ныряя в водовороте, вскоре скрылись за излучиной реки.
Патроны были расстреляны, припасы утонули вместе с избой, и о дальнейшей охоте нечего было и думать. Отдышавшись от пережитых волнений, я засобирался в город.
-- Зачем в город? Твоя в город приходи и шибко болей. В Джуанко надо. Намунка травами лечить будет, помирай нету. Пойдём в Джуанко, -- старик просительно потянул меня за лямку рюкзака. Глаза его, мокрые от слёз или дождя, неотрывно и тоскливо смотрели на меня.
Как объяснить ему, таёжному человеку, свободному от всяких условностей, что не могу я вот так, одним махом, бросить всё и уйти к нему в стойбище, полюбить неизвестную мне Намунку?
-- Вот, возьми на память, -- снял я с себя чудом уцелевший транзистор и, поблагодарив спасителя, решительно зашагал в сторону ближайшей деревни, где и заночевал.
На другой день на попутном лесовозе добрался до райцентра, откуда самолётом местной авиации отправился домой.
Простудное заболевание надолго уложило меня на больничную койку.
Алый лимонник
Евгений ввалился в зимовье с охапкой смолистых поленьев. С грохотом швырнул дрова на пол. Согревая над печкой озябшие руки, сказал:
-- Подстыло. Дай чайник, Тимоха. Заварю лимонничка.
Я протянул ему закопчённую посудину с проволокой вместо ручки. Евгений зачерпнул из берестяного туеса горсть алых ягод, бросил в кипяток. Ладонь его, мокрая от сока лимонника, стала красная. Словно в крови вымазанная. Снятый с огня котелок исходил паром.