-- Великолепный экземпляр! -- довольно проговорил он. Ловко схватил гадюку и забросил в рюкзак. Вороша ногами мокрую прелую листву, змеелов захлюпал по речной пойме, уходя всё дальше и постукивая палкой по кочкам. Выйдя на открытую поляну, он вытащил гадюку и больно надавил её челюсти на края флакона. Капли светлой, чистой как вода жидкости потекли в бутылочку, и окончив эту мерзкую процедуру, сборщик яда отшвырнул гадюку, словно негодную тряпку. Шаги его вскоре затихли в ближайшем колке, и гадюка осталась одна посреди вырубки, в окружении горелых пней и бодро торчащих подберёзовиков.
В тот промозглый злополучный вечер гадюка не нашла своего камня. Тщетно ползала по прибрежным зарослям в поисках привычного убежища, но повсюду были сырость, мокрые ветки и лужицы воды. Наконец, она устроилась на иле, и то была последняя ночь в родном лесу.
На следующий день её нашли мальчишки - грибники. Побросав корзинки, они с криком накинулись на лежащую гадюку, рогулькой придавили к земле. Конопатый и рыжий как мухомор мальчишка сунул в пасть гадюке платок, сжал ей челюсти и с силой рванул его. Передние зубы, пускающие яд, загнутые и длинные, тотчас вылетели, и мальчишки заорали от восторга. Теперь змея стала им не опасна. Они забавлялись ей как живой верёвкой. Наматывали на руки, дёргали, каждый к себе, подбрасывали и раскручивали над головой. Когда им надоело это занятие, веснушчатый предложил:
-- Давайте бросим гадину на муравейник!
Эта идея пришлась всем по душе. Нашли огромный муравейник, разрыли его, зля муравьёв, и когда яма почернела от их множества, кинули в неё гадюку. Полчища муравьев облепили несчастную гадюку, виновную лишь в том, что для охоты на мышей природа наделила её ядовитыми зубами. Муки, испытанные животным в муравейнике, можно сравнить, пожалуй, лишь с огнём, опалившим её у реки. Она вырывалась из муравейника, но злые мальчишки с хохотом швыряли её обратно. Крохотные ничтожные твари безжалостно кусали хищными челюстями, и если бы она могла кричать, то видно взмолилась бы:
-- Люди, остановитесь! Нет страшнее этой пытки!
Но нет у змеи голоса выразить боль и отчаяние. Нет ног, чтобы ускакать, крыльев, чтобы улететь. И потому она молча корчилась, пока рыжий не поддел её палкой.
-- Хватит, а то мураши сожрут её. Отнесём лучше змеюку в школу, девчонок пугать. Вот будет потеха!
Они притащили гадюку в школу, и первой, кому сунули под нос живую змею, оказалась девочка из шестого "Б". К их удивлению, она не испугалась, а треснула "мухомора" по башке и попросила:
-- Отдай гадюку мне.
-- Во даёт, -- опешил рыжий и замотал головой:
-- Не-е, самим надо. Мы из ейной кожи ремушков наплетём...
-- Тогда продайте... за пять рублей.
Глаза мальчишек забегали.
-- Ладно, -- согласился рыжий. -- Бери, не бойся. У неё зубы вырваны.
-- Я и не боюсь, -- сказала девочка, принимая гадюку и поглаживая её. А та, словно чувствуя ласку, прижалась к руке, тихо заскользила к плечу.
-- Ты самая добрая и умная. Я буду звать тебя Настей, -- счастливо улыбаясь, сказала девочка. И довольная, что неожиданно стала обладательницей такой замечательной гадюки, заспешила домой.
Что было дальше, вы знаете...
На таежной тропе
Тигровый перевал
Там, где начинается подъём на Тигровый перевал, дорога, ведущая в уссурийские дебри Сихотэ-Алиня, пробежав по мосту через Листвянку, круто взбегает на сопку Жемчужную. Вдоль дороги приткнулся к тайге Партизан - поселок лесорубов и охотников, шишкарей, пчеловодов и корневщиков. В предрассветной дымке смутно угадывались заснеженные крыши бревенчатых домов. В этот ранний зимний час кто-то уже топил печь, и в чистом морозном воздухе пахло дымком. В тишине таёжного утра, ещё не тронутого розовыми красками зари, далеко были слышны гудения машин в гараже леспромхоза, скрип чьих-то торопливых шагов, звон пустого ведра у колодца.
Партизан просыпался...
У крайней избы остановился "Лэнд-Крузер". Почуяв чужого, в конуре завозился хозяйский пёс, лениво затявкал.
-- Шарик! Ты чего разгавкался, своих не признал?
Собака загремела цепью, выбираясь из будки, виновато завиляла хвостом. В окне вспыхнул свет, стукнула щеколда в сенях. За дверью потоптались на скрипучих половицах, и сонный голос спросил из темноты: